– Закрой свою пасть, падаль, – ворвался в общий хор грубый голос Курта, – и не вякай без нужды, не то… – далее последовала длинная тирада с применением исключительно сленговых выражений, общий смысл которых сводился к тому, что у Курта вдруг возникло непреодолимое желание выяснить, сколько у собравшихся в зале зубов и у всех ли они стоят в шахматном порядке.

– Подонки, – промычал Фома и хрустнул скулами. Голубые глаза его потемнели, руки непроизвольно сжались в кулаки.

Мы снова принялись за окно. Рама шла туго, и нам пришлось немало повозиться, прежде чем мы без шума ее открыли.

– Послушайте, Максим, – шепнул мне Фома в самое ухо, когда мы почти что добились успеха, – вы, возможно, знаете, кого ищут эти мерзавцы, и потому вам небезынтересно будет узнать, что в зале не хватает шести человек.

– Вот как? – Это наблюдение меня весьма заинтересовало.

– Пока мы там сидели, я внимательно оглядел всех присутствующих и пришел к выводу, что шестерых среди нас нет. У меня хорошая память на лица, и я не мог ошибиться. Вы знаете, кто эти шестеро?

Я кивнул. Ими могли быть только Щеглов, Мячиков и четверо алтайцев. Мячикову удалось скрыться, Щеглов покинул здание еще до открытого выступления банды Баварца, а алтайцы были заодно с бандитами и поэтому в спортзал не попали. Мне вспомнились последние слова Щеглова о практикантке Кате, и у меня невольно защемило сердце. Где она сейчас? Грозит ли ей опасность и нуждается ли она в моей помощи? Я был в совершенном неведении.

– Для вас что‑нибудь прояснилось? – спросил Фома. – Я имею в виду тех шестерых.

Я снова кивнул. Да, для меня многое прояснилось. Для меня совершенно ясным стало то, что я окончательно запутался. Пожалуй, здесь и сам Щеглов оказался бы в тупике. Все дело в том, что след Артиста растворился, исчез, растаял, словно никакого Артиста и в помине не было. Баварец не опознал Артиста среди собравшихся в спортзале – значит, его там действительно не было, а тех шестерых я знал достаточно хорошо, чтобы сделать аналогичное заявление относительно них. Мячиков и Щеглов были моими друзьями, в них я был уверен, как в самом себе, а алтайцы сами пострадали от Артиста и были его непримиримыми врагами. Выходит, что Артист не существует – физически не существует. Но он должен  был существовать – иначе все здесь происходящее теряло смысл.

Окно наконец отворилось, и я первым полез в него, стараясь делать это бесшумно и быстро. Перевалившись через подоконник, я оказался по колено в воде. Вода подступала чуть ли не к самому окну. Вцепившись обеими руками в водосточную трубу, так как под водой скрывался гладкий и скользкий лед, стоять на котором не было никакой возможности, я скорее почувствовал, чем услышал, как рядом со мной оказался Фома.

– Вот мы и на воле, – чуть слышно шепнул он.

Хороша воля, когда шаг ступить боишься без риска грохнуться в ледяную воду! Однако стоять здесь и трястись от холода было бы уже совсем неразумно. Осторожно ступая, мы двинулись вдоль стены, пригибаясь напротив окон, чтобы не быть замеченными из помещений первого этажа. Минуя небольшой навес, примыкающий к стене здания, и крест‑накрест заколоченную дверь, неизвестно куда ведущую, Фома вдруг поскользнулся и с громким плеском упал в воду. Стараясь не терять драгоценных секунд, я схватил его за шиворот и буквально втянул под навес, где мы оба и затаились. Фома промок до нитки и дрожал теперь крупкой дрожью, губы его посинели, но глаза пылали такой жаждой деятельности, что я невольно улыбнулся.

– Пустяки, – прошептал он, бодрясь. – Обсохну.

То, чего я опасался больше всего, случилось: шум от падения Фомы привлек внимание бандитов. Скрипнула рама, и где‑то над нами открылось окно.