|
– Нет, не привыкла бы… Вот другая неделя, как вы здесь… а я боюсь вас. – Чего же? кажется, я такой простой: сижу, гуляю, рисую с тобой… – Нет, вы не простой. Иногда у вас что-то такое в глазах. Нет, я не привыкну к вам… – Но ведь это скучно: век свой с бабушкой и ни шагу без нее… – Да я сама бы ничего не выдумала: что бы я стала делать без нее? Она беспокойно глядела по сторонам и опять встревожилась тем, что нечего ей больше сказать в ответ. «Ах, боже мой! Он сочтет меня дурочкой… Что бы сказать мне ему такое… самое умное? Господи, помоги!» – молилась она про себя. Но ничего «умного» не приходило ей в голову, и она в тоске тиранила свои пальцы. – Не мучаешься ты ничем внутренно? Нет ничего у тебя на душе?.. – приставал он. Она глубоко вздохнула. «Бабушка велела, чтоб ужин был хороший – вот что у меня на душе: как я ему скажу это!..» – подумала она. – Как не быть? Я взрослая, не девочка! – с печальной важностью сказала она, помолчав. – А! грешки есть: ну, слава богу! А я уже было отчаивался в тебе! Говори же, говори, что? Он подвинулся к ней, взял ее за руки. – Что! – повторила она задумчиво, не отнимая руки, а совесть? – Совесть! О-го! это большими грехами пахнет! Он засмеялся было, а потом вдруг подумал, не кроется ли под этой наивностью какой-нибудь крупный грешок, не притворная ли она смиренница? – Что же может быть у тебя на совести? Доверься мне, и разберем вместе. Не пригожусь ли я тебе на какую-нибудь услугу? – То, что я думаю, у всякого есть… – Например? – Послушайте-ка проповеди отца Василья о том, как надо жить, что надо делать! А как мы живем: делаем ли хоть половину того, что он велит? – внушительно говорила она. – Хоть бы один день прожить так… и то не удается! Отречься от себя, быть всем слугой, отдавать все бедным, любить всех больше себя, даже тех, кто нас обижает, не сердиться, трудиться, не думать слишком о нарядах и о пустяках, не болтать… ужас, ужас! Всего не вспомнишь! Я как стану думать, так и растеряюсь: страшно станет. Не достанет всей жизни, чтоб сделать это! Вон бабушка: есть ли умнее и добрее ее на свете! а и она… грешит… – шепотом произнесла Марфенька, – сердится напрасно, терпеть не может Анну Петровну Токееву: даже не похристосовалась с ней! Полину Карповну не любит. На людей часто сердится; не все прощает им; баб притворщицами считает, когда они жалуются на нужду… Деньги очень бережет… – еще тише шепнула Марфенька. – А когда ошибется в чем-нибудь, никогда не сознается: гордая бабушка! Она лучше всех эдесь: какие же мы с Верочкой! и какой надо быть, чтоб… – Такой, как ты есть, – сказал Райский – Нет… – Она задумчиво покачала головой. – Я многого не понимаю и оттого не знаю, как мне иногда надо поступить. Вон Верочка знает, и если не делает, так не хочет, а я не умею… – И ты часто мучаешься этим? – Нет: иногда, как заговорят об этом, бабушка побранит заплачу, и пройдет, и опять делаюсь весела, и все, что говорит отец Василий, – будто не мое дело! Вот что худо! – И больше нет у тебя заботы, счастливое дитя? Как будто этого мало! Разве вы никогда не думаете об этом? – с удивлением спросила она. – Нет, душенька: ведь я не слыхал отца Василья. – Как же вы живете: ведь есть и у вас что-нибудь на душе? – Вот теперь ты! – Я! Обо мне бабушка заботится, пока жива… – А как она умрет? – Бабушка? Боже сохрани! – торопливо прибавила она, крестясь – Должно же это случиться… – Бог с вами: что за мысли, что за разговор у вас такой!. |
