|
. Она старалась не слушать его. – Неужели ты думаешь, что она вечно будет жить?.. – Перестаньте, ради бога: я и слушать не хочу! – Ну, а если? – Тогда и мы с Верочкой умрем, потому что без бабушки… Она тяжело вздохнула. – От этого и надо думать, что птичек, цветов и всей этой мелочи не станет, чтоб прожить ею целую жизнь. Нужны другие интересы, другие связи, симпатии… – Что же мне делать? – почти в отчаянии сказала она. – Надо любить кого-нибудь, мужчину… – помолчав, говорил он, наклоняя ее лоб к своим губам. – Выйти замуж? Да, вы мне говорили, и бабушка часто намекает на то же, но. – Но… что же? Где его взять? – стыдливо сказала она. – Разве тебе не нравится никто? Не заметила ты между молодыми людьми… – Уж хороши здесь молодые люди! Вон у Бочкова три сына: все собирают мужчин к себе по вечерам, таких же как сами, пьют да в карты играют. А наутро глаза у всех красные. У Чеченина сын приехал в отпуск и с самого начала объявил, что ему надо приданое во сто тысяч, а сам хуже Мотьки: маленький, кривоногий и все курит! Нет, нет… Вот Николай Андреич – хорошенький, веселый и добрый, да… – Да что? – Молод: ему всего двадцать три года! – Кто это такой? – Викентьев: их усадьба за Волгой, недалеко отсюда. Колчино – их деревня, тут только сто душ. У них в Казани еще триста душ. Маменька его звала нас с Верочкой гостить, да бабушка одних не пускает. Мы однажды только на один день ездили… А Николай Андреич один сын у нее – больше детей нет. Он учился в Казани, в университете, служит здесь у губернатора, по особым поручениям. Она проговорила это живо, с веселым лицом и скороговоркой. – А! так вот кто тебе нравится: Викентьев! – говорил он и, прижав ее руку к левому своему баку, сидел не шевелясь, любовался, как беспечно Марфенька принимала и возвращала ласки, почти не замечала их,и ничего,кажется,не чувствовала. «Может быта, одна искра, – думал он, – одно жаркое пожатие руки вдруг пробудят ее от детского сна, откроют ей глаза, и она внезапно вступит в другую пору жизни…» А она щебетала беспечно, как птичка. – Что вы: Викентьев! – сказала она задумчиво, как будто справляясь сама с собою, нравится ли он ей. – Теперь темно, а то, верно, ты покраснела! – поддразнивал ее Райский, глядя ей в лицо и пожимая руку. – Вовсе нет! Отчего мне краснеть? Вот его две недели не видать совсем, мне и нужды нет… – Скажи, он нравится тебе? Она молчала. – Что: угадал? – Что вы! Я только говорю, что он лучше всех здесь: это все скажут… Губернатор его очень любит и никогда не посылая на следствия: «Что, говорит, ему грязниться там, разбирать убийства да воровства – нравственность испортится! Пусть, говорит, побудет при мне!» Он теперь при нем, и когда не у нас, там обедает, танцует, играет… – Одним словом, служит! – сказал Райский. – У него уж крестик есть! Маленький такой! – с удовольствием прибавила Марфенька. – Бывает он здесь? – Очень часто: вот что-то теперь пропал. Не уехал ли в Колчино, к maman? Надо его побра-нить, что, не сказавшись, уехал. Бабушка выговор ему сделает: он боится ее… А когда он здесь – не посидит смирно: бегает, поет. Ах, какой он шалун! И как много кушает! Недавно большую, пребольшую сковороду грибов съел! Сколько булочек скушает за чаем! Что ни дай, все скушает. Бабушка очень любит его за это. Я тоже его… – Любишь? – живо спросил Райский, наклоняясь и глядя ей в глаза. – Нет, нет! – Она закачала головой. – Нет, не люблю, а только он… славный! Лучше всех здесь: держит себя хорошо, не ходит по трактирам, не играет на бильярде, вина никакого не пьет… – Славный! – повторил Райский, приглаживая ей волосы на висках, – и ты славная! Как жаль, что я стар, Марфенька: как бы я любил тебя! – тихо прибавил он, притянув ее немного к себе. |
