|
– Если б вас не было, мы бы рано ужинали, а в одиннадцать часов спать; когда гостей нет, мы рано ложимся. Он молчал, положил щеку ей на плечо. – Вы спите? – спросила она. Он отрицательно покачал головой. – Ну, дремлете: вон у вас и глаза закрыты. Я тоже, как лягу, сейчас засну, даже иногда не успею чулок снять, так и повалюсь. Верочка долго не спит: бабушка бранит ее, называет полу-нощницей. А в Петербурге рано ложатся? Он молчал. – Братец! Он все молчал. – Что вы молчите? Он пошевелился было и опять онемел, мечтая о возможности постоянного счастья, держа это счастье в руках и не желая выпустить. Она зевнула до слез. – Как тепло! – сказала она. – Я прошусь иногда у бабушки спать в беседку – не пускает. Даже и в комнате велит окошко запирать. Он ни слова. «Все молчит: как привыкнешь к нему?» – подумала она и беспечно опять склонилась голо-вой к его голове, рассеянно пробегая усталым взглядом по небу, по сверкавшим сквозь ветви звездам, глядела на темную массу леса, слушала шум листьев и задумалась, наблюдая, от нечего делать, как под рукой у нее бьется в левом боку у Райского. «Как странно! – думала она, – отчего это у него так бьется? А у меня? – и приложила руку к своему боку, – нет, не бьется!» Потом хотела привстать, но почувствовала, что он держит ее крепко. Ей стало неловко. – Пустите, братец! – шепотом, будто стыдливо, сказала она. – Пора домой! Ему все жаль было выпустить ее, как будто он расставался с ней навсегда. – Больно, пустите… – говорила Марфенька, с возрастающей тоской, напрасно порываясь прочь, – ах, как неловко! Наконец она наклонилась и вынырнула из-под рук. Он тяжело вздохнул. – Что с вами? – раздался ее детский, покойный голос над ним. Он поглядел на нее, вокруг себя и опять вздохнул, как будто просыпаясь. – Что с вами? – повторила она, – какие вы странные! Он вдруг отрезвился, взглянул с удивлением на Марфеньку, что она тут, осмотрелся кругом и быстро встал со скамейки. У него вырвался отчаянный: «Ах!» Она положила было руку ему на плечо, другой рукой поправила ему всклокочившиеся волосы и хотела опять сесть рядом. – Нет, пойдем отсюда, Марфенька! – в волнении сказал он, устраняя ее. – Какие вы странные: на себя не похожи! Не болит ли голова? Она дотронулась рукой до его лба. – Не подходи близко, не ласкай меня! Милая сестра! – сказал он, целуя у нее руку. – Как же не ласкать, когда вы сами так ласковы! Вы такой добрый, так любите нас. Дом, садик подарили, а я что за статуя такая! – И будь статуей! Не отвечай никогда на мои ласки, как сегодня… – Отчего? – Так; у меня иногда бывают припадки… тогда уйди от меня. – Не дать ли вам чего-нибудь выпить? У бабушки гофманские капли есть. Я бы сбегала: хотите? – Нет, не надо. Но ради бога, если я когда-нибудь буду слишком ласков или другой также, этот Викентьев, например… – Смел бы он! – с удивлением сказала Марфенька. – Когда мы в горелки играем, так он не смеет взять меня за руку, а ловит всегда за рукав! Что выдумали: Викентьев! Позволила бы я ему! – Ни ему, ни мне, никому на свете… помни, Марфенька, это: люби, кто понравится, но прячь это глубоко в душе своей, не давай воли ни себе, ни ему, пока… позволит бабушка и отец Василий. Помни проповедь его… Она молча слушала и задумчиво шла подле него, удивляясь его припадку, вспоминая, что он перед тем за час говорил другое, и не знала, что подумать. – Вот видите, а вы говорили…что… – начала она. – Я ошибся: не про тебя то, что говорил я. |
