|
– Нет, нет! – Она закачала головой. – Нет, не люблю, а только он… славный! Лучше всех здесь: держит себя хорошо, не ходит по трактирам, не играет на бильярде, вина никакого не пьет… – Славный! – повторил Райский, приглаживая ей волосы на висках, – и ты славная! Как жаль, что я стар, Марфенька: как бы я любил тебя! – тихо прибавил он, притянув ее немного к себе. – Что вы за стары: нет еще! – снисходительно заметила она, поддаваясь его ласке. – Вот только у вас в бороде есть немного белых волос, а то ведь вы иногда бываете прехорошенький… когда смеетесь или что-нибудь живо рассказываете. А вот когда нахмуритесь или смотрите как-то особенно… тогда вам точно восемьдесят лет… – В самом деле, я тебе не кажусь страшен и стар? – Вовсе нет. – И тебе приятно… поцеловать меня? – Очень. – Ну, поцелуй. Она привстала немного, оперлась коленкой на его ногу и звучно поцеловала его и хотела сесть, но он удержал ее. Она попробовала освободиться, ей было неловко так стоять наконец села, раскрасневшись от усилия, и стала поправлять сдвинувшуюся с места косу. Он, напротив, был бледен, сидел, закинув голову назад, опираясь затылком о дерево, с за-крытыми глазами, и почти бессознательно держал ее крепко за руку. Она хотела привстать, чтоб половчее сесть, но он держал крепко, так что она должна была опираться рукой ему на плечо. – Пустите, вам тяжело, – сказала она, – я ведь толстая – вон какая рука – троньте! – Нет, не тяжело… – тихо отвечал он, наклоняя опять ее голову к своему лицу и оставаясь так неподвижно. – Тебе хорошо так? – Хорошо, только жарко, у меня щеки и уши горят, посмотрите: я думаю, красные! У меня много крови: дотроньтесь пальцем до руки, сейчас белое пятно выступит и пропадет. Он молчал и все сидел с закрытыми глазами. А она продолжала говорить обо всем, что приходило в голову, глядела по сторонам, чертила носком ботинки по песку. – Обрейте бороду! – сказала она, – вы будете еще лучше. Кто это выдумал такую нелепую моду – бороды носить? У мужиков переняли! Ужель в Петербурге все с бородами ходят? Он машинально кивнул головой. – Вы обреетесь, да? А то Нил Андреич увидит – рассердится. Он терпеть не может бороды: говорит, что только революционеры носят ее. – Все сделаю, что хочешь, – нежно сказал он. – Зачем только ты любишь Викентьева? – Опять! Вот вы какие: сами затеяли разговор, а теперь выдумали, что люблю. Уж и люблю! Он и мечтать не смеет! Любить – как это можно! Что еще бабушка скажет? – прибавила она, рассеянно играя бородой Райского и не подозревая, что пальцы ее, как змеи, ползали по его нервам, поднимали в нем тревогу, зажигали огонь в крови, туманили рассудок. Он пьянел с каждым движением пальцев. – Люби меня, Марфенька: друг мой, сестра!.. – бредил он, сжимая крепко ее талию. – Ох, больно, братец, пустите, ей-богу, задохнусь! – говорила она, невольно падая ему на грудь. Он опять прижал ее щеку к своей и опять шептал: – Хорошо тебе? – Неловко ногам. Он отпустил ее, она поправила ноги и села подле него. – Зачем ты любишь цветы, котят, птиц? – Кого же мне любить? – Меня, меня! – Ведь я люблю. – Не так, иначе! – говорил он, положив ей руки на плечи. – Вон одна звездочка, вон другая, вон третья: как много! – говорила Марфенька, глядя на небо. – Ужели это правда, что там, на звездах, тоже живут люди? Может быть, не такие, как мы… Ах, молния! Нет, это зарница играет за Волгой: я боюсь грозы… Верочка отворит окно и сядет смотреть грозу, а я всегда спрячусь в постель, задержу занавески, и если молния очень блестит, то положу большую подушку на голову, а уши заткну и ничего не вижу, не слышу… Вон звездочка покатилась! Скоро ужинать! – прибавила потом, помолчав. |
