|
Она протягивала руку к обрыву, глядя умоляющими глазами на Райского. Он собрал нечеловеческие силы, задушил вопль собственной муки, поднял ее на руки. – Ты упадешь с обрыва, там круто… – шепнул он, – я тебе помогу… Он почти снес ее с крутизны и поставил на отлогом месте, на дорожке. У него дрожали руки, он был бледен. Она быстро обернулась к нему, обдала его всего широким взглядом исступленного удивления, благодарности, вдруг опустилась на колени, схватила его руку и крепко прижала к губам… – Брат! вы великодушны, Вера не забудет этого! – сказала она и, взвизгнув от радости, как освобожденная из клетки птица, бросилась в кусты. Он сел на том месте, где стоял, и с ужасом слушал шум раздвигаемых ею ветвей и треск сухих прутьев под ногами. XII В полуразвалившейся беседке ждал Марк. На столе лежало ружье и фуражка. Сам он ходил взад и вперед по нескольким уцелевшим доскам. Когда он ступал на один конец доски, другой привскакивал и падал со стуком. – О, чертова музыка! – с досадой на этот стук сказал он и сел на одну из скамей близ стола, положил локти на стол и впустил обе руки в густые волосы. Он курил папироску за папироской. Зажигая спичку, он освещал себя. Он был бледен и казался взволнованным или озлобленным. После каждого выстрела он прислушивался несколько минут, потом шел по тропинке, приглядываясь к кустам, по-видимому ожидая Веру. И когда ожидания его не сбывались, он возвращался в беседку и начинал ходить под «чертову музыку», опять бросался на скамью, впуская пальцы в волосы, или ложился на одну из скамей, кладя, по-американски, ноги на стол. После третьего выстрела он прислушался минут семь, но, не слыша ничего, до того нахмурился, что на минуту как будто постарел, медленно взял ружье и нехотя пошел по дорожке, по-видимому с намерением уйти, но замедлял, однако, шаг, точно затрудняясь идти в темноте. Наконец пошел решительным шагом – и вдруг столкнулся с Верой. Она остановилась и приложила руку к сердцу, с трудом переводя дух. Он взял ее за руку – и в ней тревога мгновенно стихла. Она старалась только отдышаться от скорой ходьбы и от борьбы с Райским, а он, казалось, не мог одолеть в себе сильно охватившего его чувства – радости исполнившегося ожидания. – Еще недавно, Вера, вы были так аккуратны, мне не приходилось тратить пороху на три выстрела… – сказал он. – Упрек – вместо радости! – отвечала она, вырывая у него руку. – Это я – так только, чтоб начать разговор, а сам одурел совсем от счастья, как Райский… – Не похоже! Если б было так, мы не виделись бы украдкой, в обрыве… Боже мой! Она перевела дух. – А сидели бы рядком там у бабушки, за чайным столом, и ждали бы, когда нас обвенчают! – Так что же? – Что напрасно мечтать о том, что невозможно! Ведь бабушка не отдала бы за меня… – Отдала бы: она сделает, что я хочу. У вас только это препятствие? – Мы опять заводим эту нескончаемую полемику, Вера! Мы сошлись в последний раз сегодня – вы сами говорите. Надо же кончить как-нибудь эту томительную пытку и сойти с горячих угольев! – Да, в последний раз… Я клятву дала, что больше здесь никогда не буду! – Стало быть, время дорого. Мы разойдемся навсегда, если… глупость, то есть бабушкины убеждения, разведут нас. Я уеду через неделю, разрешение получено, вы знаете. Или уж сойдемся и не разойдемся больше. – Никогда? – тихо спросила она. Он сделал движение нетерпения. – Никогда! – повторил он с досадой, – какая ложь в этих словах: «никогда», «всегда»!.. Конечно «никогда»: год, может быть, два… три… Разве это не – «никогда»? Вы хотите бессрочного чувства? Да разве оно есть? Вы пересчитайте всех ваших голубей и голубок: ведь никто бессрочно не любит. |
