|
Прежде, бывало, она так и читала у него на лице, а теперь там было написано много такого, чего она разобрать не могла. А у него было тепло и светло на душе. Его осенила тихая задумчивость, навеянная этими картинами и этой встречей. «Пусть так и останется: светло и просто!» – пожелал он мысленно. «Постараюсь ослепнуть умом, хоть на каникулы, и быть счастливым! Только ощущать жизнь, а не смотреть в нее, или смотреть затем только, чтобы срисовать сюжеты, не дотрогиваясь до них разъедающим, как уксус, анализом… А то горе! Будем же смотреть, что за сюжеты бог дал мне? Марфенька, бабушка, Верочка – на что они годятся: в роман, в драму или только в идиллию?» II Он зевнул широко, и, когда очнулся от задумчивости, перед ним бабушка стоил со счетами, с приходо-расходной тетрадью, с деловым выражением в лице. – Не устал ли ты с дороги? Может быть, уснуть хочешь: вон ты зеваешь? – спросила она, – тогда оставим до утра. – Нет, бабушка, я только и делал, что спал! Это нервическая зевота. А вы напрасно беспокоитесь: я счетов смотреть не стану… – Как не станешь? Зачем же ты приехал, как не принять имение, не потребовать отчета?.. – Какое имение! – небрежно сказал Райский. – Какое имение: вот посмотри, сколько тягл, земли? вот года четыре назад прикуплено, – видишь, сто двадцать четыре десятины. Вот из них под выгон отдаются… – Право? – машинально спросил Райский, – вы прикупили? – Не я, а ты! Не ты ли мне доверенность прислал на покупку? – Нет, бабушка, не я. Помню, что какие-то бумаги вы присылали мне, я их передал приятелю своему, Ивану Ивановичу, а тот… – Ты же подписал: гляди, вот копии! – показывала она. – Может быть, я и подписал, – сказал он, не глядя, – только не помню и не знаю что. – О чем же ты помнишь? Ведь ты читал мои счеты, ведомости, что я посылала к тебе? – Нет, бабушка, не читал. – Как же, там все показано, куда поступали твои доходы,ты видел? – Нет, не видал. – Стало быть, ты не знаешь, куда я твои деньги тратила? – Не знаю, бабушка, да и не желаю знать! – отвечал он, приглядываясь из окна к знакомой ему дали, к синему небу, к меловым горам за Волгой. – Представь, Марфенька: я еще помню стихи Дмитриева, что в детстве учил: О Волга пышна, величава, Прости, но прежде удостой Склонить свое вниманье к лире Певца, незнаемого в мире, Но воспоенного тобой… – Ты, Борюшка, прости меня: а ты, кажется, полоумный! – сказала бабушка. – Может быть, бабушка, – равнодушно согласился он. – Куда же ты девал ведомости об имении, что я посылала тебе? С тобой они? Он покачал отрицательно головою. – Где же они? – Какие ведомости, бабушка: ей богу, не знаю. – Ведомости о крестьянах, об оброке, о продаже хлеба, об отдаче огородов… Помнишь ли, сколько за последние годы дохода было? По тысяче четыреста двадцати пяти рублей – вот смот-ри… – Она хотела щелкнуть на счетах. – Ведь ты получал деньги? Последний раз тебе послано было пятьсот пятьдесят рублей ассигнациями: ты тогда писал, чтобы не посылать. Я и клала в приказ: там у тебя… – Что мне до этого за дело, бабушка! – с нетерпением сказал он. – Кому же дело? – с изумлением сбросила она, – ты этак не думаешь ли, что я твоими день-гами пользовалась? Смотри, вот здесь отмечена всякая копейка. Гляди… – Она ему совала боль-шую шнуровую тетрадь. – Бабушка! я рвал все счеты и эти, ей-богу, разорву, если вы будете приставать с ними ко мне. Он взял было счеты, но она быстро вырвала их у него. |
