|
Гляди… – Она ему совала боль-шую шнуровую тетрадь. – Бабушка! я рвал все счеты и эти, ей-богу, разорву, если вы будете приставать с ними ко мне. Он взял было счеты, но она быстро вырвала их у него. – Разорвешь: как ты смеешь? – вспыльчиво сказала она. – Рвал счеты! Он засмеялся и внезапно обнял ее и поцеловал в губы, как, бывало, делывал мальчиком. Она вырвалась от него и вытерла рот. – Я тут тружусь, сижу иногда за полночь, пишу, считаю каждую копейку: а он рвал! То-то ты ни слова мне о деньгах, никакого приказа, распоряжения, ничего! Что же ты думал об имении? – Ничего, бабушка: Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так вот эти самые комнаты, потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня и которую я люблю… Зато только ее одну, и больше никого… Да вот теперь полюблю сестер, – весело оборотился он, взяв руку Марфеньки и целуя ее, – все полюблю здесь, – до последнего котенка! – Отроду не видывала такого человека! – сказала бабушка, сняв очки и поглядев на него. – Вот только Маркушка у нас бездомный такой… – Какой это Маркушка? Мне что-то Леонтий писал… Что Леонтий, бабушка, как поживает? Я пойду к нему… – Что ему делается? сидит над книгами, воззрится в одно место, и не оттащишь его! Супруга воззрится в другое место… он и не видит, что под носом делается. Вот теперь с Маркушкой подружился: будет прок! Уж он приходил, жаловался, что тот книги, что ли, твои растаскал… – Bu-ona sera! bu-ona sera! – напевал Райский из «Севильского цирюльника». – Странный, необыкновенный ты человек! – говорила с досадой бабушка. – Зачем приехал сюда: говори толком! – Видеть вас, пожить, отдохнуть, посмотреть на Волгу, пописать, порисовать… – А имение? Вот тебе и работа: пиши! Коли не устал, поедем в поле, озимь посмотреть. – После, после, бабушка. – Ти, ти, ти, та, та, та, ля, ля, ля…выделывал он тщательно опять мотив из «Севильского цирюльника». – Полно тебе: ти, ти, ти, ля, ля, ля! – передразнила она.Хочешь смотреть и принимать име-ние? – Нет, бабушка, не хочу! – Кто же будет смотреть за ним: я стара, мне не углядеть, не управиться. Я возьму да и бро-шу: что тогда будешь делать?.. – Ничего не буду делать; махну рукой, да и уеду… – Не прикажешь ли отдать в чужие руки? – Нет, пока у вас есть охота – посмотрите, поживите. – А когда умру? – Тогда… оставить как есть. А мужики: пусть делают, что хотят? Он кивнул головой. – Я думал, что они и теперь делают, что хотят. – Их отпустить бы на волю: около пятидесяти душ, на волю! – повторила она, – и даром, ничего с них не взять? – Ничего! – Чем же ты станешь жить? – Они наймут у меня землю, будут платить мне что-нибудь – Что-нибудь: из милости, что вздумается! Ну, Борюшка! Она взглянула на портрет матери Райского. Долго глядела она на ее томные глаза, на задумчивую улыбку. – Да, – сказала потом вполголоса, – не тем будь помянута покойница, а она виновата! Она тебя держала при себе, шептала что-то, играла на клавесине да над книжками плакала. Вот что и вышло: петь да рисовать! – Что же с домом делать? Куда серебро, белье, бриллианты, посуду девать? – спросила она, помолчав. – Мужикам, что ли, отдать? – А разве у меня есть бриллианты и серебро?.. – спросил он. – Сколько я тебе лет твержу! От матери осталось: куда оно денется? На вот, постой, я тебе реестры покажу… – Не надо, ради бога, не надо: мое, мое, верю. |
