— Розумию, — женщина вздохнула. — А я от як была, так и осталась, Тереза Мацив…

— Что так?

— Не сложилось… — странно-отчужденным голосом сказал Тереза и, сразу уйдя в себя, как бы отдалилась от дяди Викентия.

В комнате опять воцарилась тишина, нарушаемая только едва различимым шумом городской улицы. Так продолжалось довольно долго, и вдруг женщина тихо, едва слышно позвала:

— Янчику…

— Я Вика, милая ты моя… — поправил ее дядя Викентий.

Он приподнялся на постели и, глядя в задумчивое лицо женщины, начал осторожно гладить ее волосы.

— Ни, любый, для мене ты так и залышився Янчиком, якого я весь час згадувала.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — дядя Викентий ласково улыбнулся. — Так что ты хотела спросить?

— Янчику… — так же тихо повторила Тереза. — А чом ты не прийшов до мене, колы все те бильш-меншь скинчилося? Я ж так чекала на тебе…

— Я хотел… — дядя Викентий откинулся на подуш ку и вдруг посуровевшим голосом четко ответил: — Но сначала не мог. А потом… Понимаешь, мальчик у меня на руках остался. Сестры сын. Куда с ним было через кордоны, да и…

Дядя Викентий не закончил и, только горестно вздохнув, замолк.

— Мальчик… — эхом повторила Тереза и, не удержавшись, спросила: — А где он сейчас?

— Здесь. Офицер в гарнизоне. Он-то меня сюда и вызвал.

— Сюда? — Тереза приподнялась, какое-то время вглядывалась в лицо мужчины и наконец негромко, со значением, произнесла: — Та це ж судьба, Янчику…

Женщина повернулась, удобно, как-то по-домашнему устроилась под боком мужчины, и вдруг молчавшие до сих пор стенные часы, прошипев старым механизмом, начали мелодично отбивать время…

После отъезда Егорыча коммунальная кухня осталась прежней. Все так же чадили керосинки, шумели примусы, переругивались хозяйки, а то, что бывший сосед Егорыча таки отделился и народа здесь стало чуточку меньше, даже не ощущалось.

Примус на одном из столов неожиданно фыркнул, сбивая набок синий язык пламени, и хозяйка, тут же вооружившись иголкой, принялась чистить горелку, остальные начали заинтересованно поглядывать в ее сторону, и за общим шумом никто даже не заметил, как со двора в кухню вошел участковый.

Милиционер окинул привычную картину глазом и зычно поздоровался:

— Здорово, бабы!

Женщина, возившаяся с горелкой, как раз прочистила отверстие и, подняв голову, всплеснула ладонями.

— Ой, Иван Степаныч пришли!

Общее внимание мгновенно перекинулось на участкового, и женщины дружно загалдели:

— Иван Степаныч, ай случилось чего?

— Иван Степаныч, чайку!

— С сахаринчиком, чай, за день намаялись…

За этими словами крылось не только общее уважение к участковому, но и почти не скрываемая женская тяга к мужскому общению. Пожалуй, что-то от этого женского настроения передалось пожилому милиционеру, он не чинясь присел к ближайшему столику, снял свою пропотевшую фуражку и с легкой усмешкой согласился:

— Ну ладно, бабоньки, возьму грех на душу…

Некоторое время он сосредоточенно пил заправленный жженой корочкой кипяток с сахарином, потом покосился на предложенный ему белый сухарик и, вытерев ладонью проступившие на лысине капельки пота, вздохнул:

— Ну, бабоньки, за угощение благодарствую, только не обессудьте, у меня дело.