— Может, правда, гулял?

— Нет, все время одно направление. Идет точно, и никаких расспросов! Ну, меня как толкнуло! Я в «виллис» и туда! Вижу, район подозрительный. Я полстакана водяры, р-раз!

Капитан снова загорячился, но теперь его настроение в какой-то мере передалось и начальнику.

— Что, сам пьяного изображал?

— Сам! У меня ж получается.

— Знаю. Дальше.

— Вижу, затоптался на месте. Вроде как осматривается. Ну, я к нему!

— Не прокололся?

— Ни в жисть! Слежу. А он во двор шасть! По ступенькам, по ступенькам, а потом ключик свой из кармана достал, замочек открыл и за дверь!

— Что, неужто и ключ передать успели? — заволновался начальник.

— Ясное дело! — подтвердил капитан.

— А квартира-то чья?

— Чья?!.. — капитан привстал, навис над столом и, дыша водочным перегаром прямо в лицо начальнику, четко, по слогам, произнес: — Цве-точ-ни-цы!

— Цветочницы?..

Переспрашивая, начальник даже побледнел от неожиданности. Только теперь ему стала понятна взбудораженность капитана, и он, изо всех сил сдерживая себя, попробовал возразить:

— Не может быть… Там же явка оуновская. Месяц под контролем держим! А это точно?

— Точней некуда! Сам видел. Явка там с улицы, в лавке цветочницы. А тут — прямо в квартиру. Как к себе! И со двора.

— Неужто он резидент? — начальник откинулся на спинку стула.

— Точно!

— Да… — начальник положил кулаки на стол. — Дорого бы я дал, чтобы знать, о чем они там сейчас воркуют…

Суровый начальник не мог знать, что именно в этот момент в полутьме жилья господствовала тишина, сквозь плотно зашторенные окна едва слышно долетал городской шум, а над широкой кроватью, покрытой льняной простынею, светилась слабенькая электрическая лампа в голубом абажуре.

Ее света было слишком мало для всей комнаты, и потому мебель лишь частично просматривалась в полутьме, а романтический сумрак скрадывал все остальное. На постели, тесно прижимаясь друг к другу, лежали дядя Викентий и женщина, которая так недавно металась в ванной, а ее смятый халат был брошен на спинку кресла и мягкими складками свисал до самого пола.

Время от времени женщина поднимала руку, касалась пальцами лица дядя Викентия, и тогда он начинал ласкать ее раскинутые по подушке густые темные волосы…

— А ты знаешь… — опершись на локоть, женщина приподнялась. — Тот замок в дверях дважды ломался.

— Правильно, — дядя Викентий осторожно собрал ее волосы в тугой жгут. — Я сам дважды регистрировал в ЗАГСе свой брак…

— Так в тебе було дви жинки… — внешне безразлично констатировала женщина и после короткой паузы поинтересовалась: — И де ж воны?

— Не знаю…

— А зачем ты тоди оженывся аж двичи?

— Просто я так два раза менял свой паспорт…

— Янчику, тоби що, треба було ховатысь?

— Звычайно… — твердо, с русским произношением, но первый раз по-украински ответил дядя Викентий.

Женщина рывком села на постели и, закинув руки, начала собирать волосы в узел. Дядя Викентий провел рукой по ее голой спине и неожиданно властным движением повернул женщину к себе.

— Господи… — Женщина попробовала прикрыть ладонью длинную морщину, протянувшуюся от грудей до шеи и попросила: — Ну не дывысь на мене… Будь ласка…

— Не дывысь… — повторил за нею дядя Викентий и как-то мечтательно добавил: — Все как тогда…

— А ты все памятаешь, Янчику? — женщина нако нец-то скрепила волосы и наклонилась к дяде Викентию.