— Господи… — Женщина попробовала прикрыть ладонью длинную морщину, протянувшуюся от грудей до шеи и попросила: — Ну не дывысь на мене… Будь ласка…

— Не дывысь… — повторил за нею дядя Викентий и как-то мечтательно добавил: — Все как тогда…

— А ты все памятаешь, Янчику? — женщина нако нец-то скрепила волосы и наклонилась к дяде Викентию. — Все-все?

— Конечно. Даже то, что твой поезд прибыл в Вену в 11.42 по среднеевропейскому времени.

— А ты встречал меня с букетом цветов и познакомился на пари… — женщина зажмурилась, и было совершенно ясно, что сейчас она вовсе не здесь, а семнадцатилетней девчонкой снова там, на венском вокзале…

Потом она мотнула головой так, что скрепленный на живую нитку узел не удержал снова распустившиеся волосы, и, словно сбросив наваждение, спросила:

— А когда ты тоди приехал до Видня?

— Того ж дня. Берлинским. В 11.10…

— Що? Всього на пивгодыны ранише?

— Саме так…

— А как же пари? Друзья-студенты?

— Не было пари, не было студентов…

— Як же не було? — усмехнулась женщина. — Я их сама бачила, да ты и привитався з ними…

— Ничего удивительного, — дядя Викентий счастливо засмеялся. — Просто я очень захотел с тобой познакомиться и все выдумал…

— Но студенты ж булы, я памятаю, — возразила женщина.

— Да там стояли какие-то, и я помахал им, а они ответили, вот и все. Так что, милая ты моя, не было ни пари, ни друзей-студентов…

— А хто ж тоди був?

— Полковник Черкизов… — с какой-то удивительно мягкой интонацией ответил дядя Викентий и с ласковой усмешкой закончил: — А потом уже ты.

— Значит, саме через це мы разом тикали з Видня?

— Да из-за этого… За мной же гналась австрийская контрразведка, — дядя Викентий вздохнул и замолчал, словно погрузившись в воспоминая.

Женщина тоже некоторое время лежала молча, потом как-то тихо, раздумчиво заговорила:

— Слушая, Янчику… Я все думаю, кто ты… У Видни ты був студент, и я звала тебе Янчик Тешевский, потим в дорози ты перетворывся на графа Мацея Сеньковского, а за Дунаем стал взагали як якийсь хлоп, ще й мене змусив первдягнутысь…

— Я помню, — перебил ее дядя Викентий, — особенно то, как когда мы добрались до Львова, твой гимназический друг, Юрко Грицишин, хотел сдать меня жандармам.

— Це неправда! — с жаром возразила женщина. — Я тоди з ним була, и мы бачилы, як ты вскочив до трамвая и втик. И до речи, я тоби ще не пробачила…

— Что именно? — усмехнулся дядя Викентий.

— А ты що, забув, що накоив, колы зъявывся до ме не у форми росссийского офицера? Саме як Львив взяло царске вийсько…

— И ничего я не наделал. Вот обещал тебе, что вернусь, и вернулся.

— Вернулся… — с томной интонацией повторила женщина, прижалась к дядя Викентию и прошептала ему в ухо: — А про коштовности яки тыцьнув мени, наче якийсь хвойде, ты забув? Я так була обра жена…

Дядя Викентий освободился из объятий, сполз с кровати, встал на колени и совершенно серьезно, с ноткой раскаяния, сказал:

— Ты прости меня… Я и правда тогда не подумал. Просто боялся, что с войны не приду…

— Ох, Янчику, дурнику ты мий! Я тоби давным-давно усе пробачила…

— Правда? — дядя Викентий сел на кровать и тихо сказал: — По-настоящему я Вика Иртеньев, а по документам Артемьев Викентий Георгиевич.