— Вот туточки распишитесь, — встретил его поч тальон и, передавая Егорычу пухлый конверт, важно пояснил: — Как-никак, заказное.

Женщины, побросав свои примусы и керосинки, дружно столпились вокруг дедугана.

— Ой, гля, Егорычу штой-то важное пришло…

— Никак, казенное… Может, от племянника? От него, Егорыч?

— От него, от него! — радостно подтвердил Егорыч и тут же принялся разрывать полученный конверт.

Женщины еще теснее сжались вокруг, а когда в руках Егорыча оказались блестяще-глянцевые фотокарточки, восхищению соседок не было границ.

— Погляди, бабы, Витенька-то у Егорыча красавец какой!

— А кто это с ним?

— Чего спрашиваешь, ясное дело…

— Вот повезло парню… Два года на фронте, и целый.

— Ты уж, Егорыч и нас побалуй… Если что интересное, расскажи. Мы, бабы, народ любопытный!

— Расскажу, расскажу… Обязательно расскажу, — и, пряча в бороде радостную усмешку, Егорыч заспешил назад, в свою комнату.

Каморка эта была не фанерной выгородкой, как большинство помещений, а настоящей небольшой комнатой с окном, в которой раньше жила прислуга. К тому же старые, капитальные стены не пропускали звуков, и только через рассохшиеся двери сюда долетал слабый шум из вечно неугомонной кухни. Меблировка же, как у всех, была бедной, и лишь богатое, старинной работы, бюро красного дерева, вплотную придвинутое к стене, напоминало о прошлом.

Вернувшись к себе, Егорыч разложил фотографии на маленьком столике, примостившемся у окна, подвинул ближе легонький венский стул и сел, держа в руках все еще не прочитанное письмо. Только потом, кончив рассматривать глянцевое изображение племянника и сфотографированной вместе с ним незнакомой, но чрезвычайно красивой девушки, Егорыч наконец-то поднес исписанный лист поближе к очкам и не спеша, а, наоборот, по нескольку раз перечитывая каждое предложение, занялся письмом.

Закончив чтение, Егорыч снова посмотрел фотографии, еще раз перечитал лист и задумался. Содержание письма так его поразило, что он положил конверт перед собой и долго-долго сидел, глядя в окно, не замечая при этом ни замусоренного двора, ни покосившегося сарая, ни зелени сада, разросшегося за покосившимся забором.

Так он просидел почти час и за все время пошевелился только раз, чтобы взять в руки старый латунный ключ, который неизвестно зачем был воткнут в ящичек для бумаг, а потом, с минуту подержав его перед глазами, осторожно вернуть на место.

Тем временем за окном начинались сумерки, а когда, наконец, зелень сада стала неразличимой, Егорыч поднялся, аккуратно убрал все со стола в ящик и вышел из комнаты. Оказавшись в коридоре, он послушал гомон, который все еще доносился из кухни, и осторожно постучал в соседнюю дверь.

— Митя… Вы дома?

В ответ послышалась возня, потом лязгнула защелка, и на пороге возник крепкий мужик в майке, армейских галифе и туфлях на босу ногу.

— Эт ты, Егорыч… — волосатой рукой здоровяк почесал заметный живот и спросил: — Че надо-то?

— Зайдите ко мне, Митя.

— Эт можна…

Егорыч завел соседа к себе в комнату, усадил на венский стул, а сам, устраиваясь рядом на койке, покрытой верблюжьим одеялом, начал:

— Вы помните, Митя, наш разговор, когда вы хотели отгородить себе кусочек коридора?

— А че ж не помнить-то? Помню! Хорошо б было… Свой выход, вроде как квартира отдельная. Жаль, не вышло…

— А теперь, Митя, выйдет, — Егорыч дружески потрепал здоровяка по колену. — Выйдет!

— Да ну? — обрадовался здоровяк и сразу же с сомнением в голосе заметил: — Так вроде пока ничего не меняется…

— Меняется, Митя, меняется… Я решил к Виктору, племяннику своему, ехать.