Мишка понимает, что позорно описался. По штанинам треников стекает вниз горячая липкая жидкость. Он поворачивается назад и, прикрыв глаза, вслепую бежит к двери. Кажется, он выбивает ее лбом, но ему уже все равно. Сзади топочет кто–то: хочется думать, что Эдик, только не эта летающая тварь! Только не она, ну, пожалуйста!

По лестнице он просто соскальзывает вниз, как по желобу, пересчитывая спиной ветхие ступеньки. За ним на землю плюхается Эдик, где-то потерявший и нож, и остатки храбрости.

Мальчишки наперегонки бегут к калитке, наверняка ставя какой–то рекорд республиканского, а то и союзного значения по скорости бега на рассвете. За ними, откуда–то сверху доносятся скрежет и неразборчивые крики странного летающего существа. Хоть не погналось, и на том спасибо. Обычная старая простыня, в общем-то, просто не повезло с местом хранения.

Бабушка Эмма не проснулась от всего этого грохота.

Она мирно лежит головой на раскрытых страницах книги Агаты Кристи, уткнувшись очками в затертые страницы. В поблекшем свете старой лампы с зеленым абажуром кажется, что хозяйка спит. Только она уже давно, часа два, как не дышит, и оставшийся без ее присмотра дом окончательно спятил.

Он и раньше чувствовал себя живым существом, хозяйка этому способствовала. А теперь он умирает вслед за ней, с ее ненавистью и ее отвращением ко всем этим жалким тварям.

По грязно-желтым, в потеках, шлаковым стенам проходят волны, как от невидимого никому вокруг землетрясения. С крыши чердака сыплются куски шифера, звенят оконные стекла. Изнутри доносится грохот лопающихся труб, идет дым от разом загоревшейся во всех комнатах проводки. Почуявший недоброе Федька уже выпрыгнул из открытой на кухне форточки в сад и теперь, топорща загривок, сидит на развилке яблони. Смотрит узкими зрачками на рушащееся жилье.

Ему тоже плохо.

Ему тревожно.

Ужас бьет кота, словно высоковольтный провод.

Это безумие летит волной над дремлющими кварталами частных домишек, заставляя окончательно упившегося к утру Пентуса-старшего методично отрезать голову своей несчастной жене. Он тупо пилит ей шею тупой садовой ножовкой, иногда стряхивая с рук кровь и отпивая понемногу из заляпанного красными отпечатками стакана.

Его так, со стаканом в руке, и найдет спящим над трупом милиция, оцепившая место странного обрушения дома, превратившегося в холм мусора и вонючей слизи. Через пару часов, когда милиционеры и серьезные парни в штатском пойдут опрашивать соседей на предмет выяснения обстоятельств.

А мальчишки бегут и бегут, они уже в парке, на заросшей кустами тропинке, ведущей к роднику. Останови их сейчас кто-нибудь и спроси, глядя в искаженные ужасом остановившиеся глаза, куда их несет – не ответят.

Куда-то.

Подальше отсюда, и ничего больше.

Наступает новый день, в котором Венгрия выиграет у Канады два ноль, а Бразилия, разумеется, победит Алжир.

Жизни-то что? Она продолжается.

Дефицитный зверь

Шатко все нынче.

И страна задумчиво лежит, облокотившись на локоть, оглядывает себя – тяжелы ли раны. Не все ли высосали щупальца захватчиков. И люди ходят хмурые. Нет надежды, нет праздника. Усталость в глазах, да на зеркалах пятна – не то крем для бритья засох, не то плюнул кто. Да так и оставил, ни к чему вытирать.

Завтра другие придут, им и заботы.

Петрович вытер губы рукавом и встал из-за стола. Тапочками прошуршал на балкон и встал у перил, закурив последнюю на сегодня.

– Погода – говно, – сообщил он ветру.

Сквозь зимнее ночное марево – снег не снег, морось какая-то – виднелись соседние дома. Один почти черный, только два окна горят, на втором больше следов не спящих в клоповнике – целый кроссворд желтых клеточек. Мало людей осталось, мало…

– И жизнь такая же… – Петрович сплюнул.