Джемма не удержалась и хихикнула. Всю ее усталость словно ветром сдуло. Наоборот, она ощущала пьянящее возбуждение, словно солдат перед боем. Она полагала, что частично это происходило из-за выпитого вина — голова была поразительно легкой, а сама она — поразительно храброй, чего прежде ей не доводилось испытывать перед Коннором. Интересно, эти ощущения действительно породило одно лишь вино, или же дело было в том, что чем больше времени она находилась вместе с Коннором, тем больше убеждалась, что в их отношениях произошла значительная перемена?

Размышляя над этим, она наклонилась, чтобы поворошить угли в камине и добавить свежей воды в кувшин на умывальном столике. Джемма прекрасно понимала, что давно перестала быть той неопытной девчонкой, которую Коннор увез из Дербишира целую вечность назад. У нее попросту не было возможности оставаться прежней. Как ни говори, но последние шесть недель она самолично ведала хозяйством огромного феодального замка. Она укротила спесивых родственников Коннора и наладила отношения с его крестьянами. Она подготовила и провела замечательное торжество, на котором присутствовали не менее сотни гостей.

Ни один человек, справившийся с подобными вещами, не сможет оставаться наивным и неопытным! И возможно, это ее недавнее самоутверждение заставит мужа относиться к ней, как к равной, и он наконец перестанет смотреть на нее с высоты своей пресловутой опытности искушенного светского джентльмена.

Продолжая возиться с углями, она покосилась через плечо на Коннора. Он раскинулся на ее кровати самым неджентльменским образом: руки и нош в разные стороны, глаза красные, подбородок темный от многодневной щетины. Дорога от Эдинбурга весьма плачевно сказалась и на его одежде, а элегантные модные сапоги износились чуть ли не до дыр. Нынче вечером его вряд ли можно назвать искушенным светским джентльменом — это уж точно!

— Ты жалеешь о том, что женился на мне? — внезапно спросила Джемма.

— Жалею? Да я с того дня состарился лет на тридцать, — проворчал Коннор.

— Ну а кто в этом виноват? — гневно спросила она. — Ты с самого начала должен был понять: я не намерена во всем тебе подчиняться — особенно после того, как узнала, что оказалась жертвой твоей детской страсти заключать пари!

Джемма наконец оставила в покое камин, приподняла юбки и отстегнула кринолин из китового уса, который с легким стуком упал на пол. Обойдя вокруг него, она направилась к умывальному столику, и длинный подол платья потащился за ней по ковру, точно шлейф.

— Я вообще-то не собиралась так подробно обсуждать с тобой эти вещи, но раз уж о них зашла речь, мне хотелось бы знать точно, как ты намерен со мной поступить. Понимаешь, я сама еще не уверена, стоит ли мне с наступлением весны возвращаться в Англию: и в замке, и в деревне полно дел, и я начинаю думать, что тебе и в голову не придет когда-либо ими заняться.

— Х-м-м, — раздалось с кровати.

— Я не шучу, Коннор! Деревенские дети должны ходить в школу. Их надо хотя бы научить писать и читать. А заодно и многих из их родителей. А доктор? Наверное, это не так сложно — привозить несколько раз в год врача к ним в долину, чтобы он их лечил? Дядя Леопольд рассказывал, что твоя мать постоянно беспокоилась, все ли крестьяне как следует одеты и обуты, все ли здоровы и сыты, но с тех пор как она умерла, это никого не волнует. Мод считает, что ты виноват в этом больше всех. Она говорит, что все свое время ты проводишь, гоняясь за женщинами и заключая скандальные пари с дружками, и я охотно верю ей — сама видела этих знаменитых дружков. А еще я думаю, — войдя в раж, продолжала она, наклонившись над тазиком и смывая с лица и рук мыльную пену, — что для нас обоих будет только лучше, если ты вернешься в Эдинбург так скоро, как позволит погода.