Затаив дыхание, она ждала ответа.

— Коннор?

Тишина.

Прижав к лицу полотенце, она рискнула обернуться к кровати. И не могла удержаться от горького смеха. Он заснул. Одной рукой обхватил ее подушку, другой прикрыл лоб. Его черты разгладились; он казался таким беззащитным в неярком свете ночника, что у Джеммы защемило сердце.

Она подошла к кровати, стянула с него сапоги и укрыла пуховой периной. Коннор даже не шелохнулся. Она застыла, не сводя с него глаз, борясь с собой. А потом сделала то, на что никогда не решилась бы, если б он не спал: наклонилась и взяла в ладони его лицо. Ласково сжимая небритые колючие щеки, кончиками пальцев она провела по неподвижным, расслабленным губам. Чувствуя, как часто бьется ее сердце, Джемма легонько поцеловала мужа в лоб.

— Я люблю тебя, — прошептала она. Ей всегда хотелось прошептать это признание кому-то, она и сама не знала, кому — первый и единственный раз за всю жизнь. И не важно, что сейчас это не могло быть правдой, что вместо нее говорило чересчур крепкое вино. Ни к одной живой душе она не обращалась с этим признанием, и теперь ей едва удалось справиться с сердечной болью и слезами, которые выступили в глазах.

Джемма неохотно протянула руку, погасила ночник и, шелестя длинными юбками, направилась в гостиную и устроилась на узеньком диванчике, на котором зачастую ночевала Фиона. Зажмурив глаза, она приказала себе спать, однако прошло немало времени, прежде чем ей удалось успокоиться, дыхание стало ровным, а снедавшее ее возбуждение улеглось…

Коннора мучили беспокойные сны. Он снова преодолевал опасности недавнего путешествия, страдал от голода и холода. Ни один здравомыслящий человек не решился бы отправиться в путь, который он проделал… А потом откуда-то издалека выплыло новое сновидение, которое тронуло самые потаенные глубины его души. Женские руки — такие мягкие и теплые после обжигающего холода и ветра — нежно ласкают его лицо. Женские губы касаются его лба, он ощущает головокружительный аромат ее тела, а она шепчет три слова, которые ему часто приходилось слышать за свою непутевую безалаберную жизнь, и которые (как он только теперь понял) никогда не были полны столь безыскусной правды: «Я люблю тебя».

— Джемма, — прошептал он, но ведь это был всего лишь сон, и в следующий миг руки исчезли, и он остался один.

Коннор проснулся с ужасной головной болью, в расстроенных чувствах. Почему-то он не мог отделаться от ощущения, что прошлой ночью упустил что-то очень важное.

Кое-как выбравшись из постели, он сполоснул лицо ледяной водой из кувшина. Вытираясь, Коннор огляделся и с удивлением обнаружил, что находится не в своей спальне. Невероятно — но он был в старом будуаре матери, том самом, где синие обои и синие бархатные шторы удивительным образом сочетались с сине-зелеными тонами пушистого турецкого ковра, которым украсил эту комнату какой-то из его щедрых предков.

Теперь здесь жила Джемма.

Коннор тяжело плюхнулся на кровать и сжал голову руками. Какого черта его сюда занесло? О Боже, вот теперь-то он вспомнил, и в тот же момент терзавшее его неопределенное чувство обрело название: безумие. Сумасшествие. Такая глупость, которой ему еще ни разу не доводилось совершать!!!

Он не знал, плакать ему или смеяться. Очевидно было одно — впервые в жизни он позволил ситуации выйти из-под контроля. Вот здесь, на этой самой кровати, он рассиживал прошлым вечером, наблюдая, как его строптивая жена раздевается перед ним! И что же он сделал? Разнюнился, как какой-нибудь жидконогий французишка, а потом отключился, как обычный пьяница, — и упустил возможность заняться с нею любовью! Одному Всевышнему ведомо, на какие унижения ему придется пойти, чтобы снова получить такую возможность! Он со стоном откинулся на подушки и закрыл глаза руками.