Селена взглянула на дочь вне себя от возмущения. Лицо Ульрики скривилось, будто она хотела заплакать, но слезы не появились. Ульрика уже много лет не плакала, пришло вдруг Селене в голову. За исключением того вечера, когда умерла Рани, и того короткого мгновения, когда они обнялись в Александрии, Ульрика не плакала с самого детства.

— Он мой друг! — воскликнула Ульрика возмущенно. — Я учу его греческому.

Селена повернулась к Паулине:

— Прости ее, пожалуйста.

Паулина посмотрела на Ульрику.

— Кто этот юноша, с которым ты подружилась? — дружелюбно спросила она.

Ульрика упрямо смотрела на нее, не произнося ни слова.

— Эрик, — сказал надсмотрщик, — один из недавно привезенных германцев.

— Зачем ты учишь его греческому? — заинтересовалась Паулина.

— Потому что он никого не понимает, — выпалила Ульрика.

— Он все прекрасно понимает! — рявкнул Лукас. — Он просто ужасно упрямый. Изображает из себя простофилю. Его можно заставить работать только побоями.

— Он правда ничего не понимает, — закричала Ульрика, — поэтому ты и бьешь его! Ты все время лупишь его плеткой и ты очень жестоко с ним обращаешься. — Она посмотрела на Паулину умоляющим взглядом: — Они бьют его только потому, что он ничего не понимает. Это несправедливо.

Селена все еще не отрываясь смотрела на дочь. Теперь по ее лицу текли слезы. Слезы из-за какого-то незнакомого раба?

Паулина строго посмотрела на надсмотрщика:

— Это правда?

Казалось, что он стал меньше ростом.

— Этот раб доставляет больше хлопот, чем он того стоит. Его следует продать.

— Это мне решать, — осадила его Паулина, — мы не должны жестоко обращаться с рабами, Лукас. — Она повернулась к Ульрике, и выражение ее лица смягчилось. — Можешь не беспокоиться о юноше. Он молод. Со временем он выучит наш язык.

— Но он тоже учит меня. Он учит меня своему языку.

— А что это за язык, Ульрика?

Ульрика бросила взгляд на мать, а потом тихо сказала:

— Языку, на котором говорил мой отец.

Селена легонько сжала ее плечо.

— Ульрика, — устало сказала она, — то, что ты сделала, — нехорошо. Паулина не хочет, чтобы ты бродила по всему дому, впредь ты больше не будешь…

— Но Эрик — германец, мама. Он не любит Юлия Цезаря. И я тоже не люблю его.

— Я не вижу в этом ничего плохого, — улыбаясь, сказала Паулина, не замечая смущения Селены. — Когда он ничем не занят, ты можешь приходить к нему, — конечно, если твоя мама не возражает. — Повернувшись к Лукасу, она добавила: — Они могут встречаться во фруктовом саду в присутствии одного из надсмотрщиков. Но это будешь не ты.

Ульрика смотрела на римлянку, которую она ненавидела, не веря своим глазам, а потом воскликнула:

— О, спасибо! Я обещаю, что больше не буду делать глупостей.

— Должна признаться, Селена, — сказала Паулина, когда они остались одни, — что присутствие твоей дочери причиняет мне боль. Она постоянно напоминает мне о потере моего собственного ребенка.

Ульрика и матери причиняла боль. Никогда, думала Селена, она не забудет выражения лица Ульрики, когда та говорила о своем прадедушке.

— С этого момента я прослежу, чтобы Ульрика не уходила далеко от наших комнат, — сказала она.

— Нет, в этом нет необходимости. Я потеряла рассудок. Я бегу от своей боли.