— Как жалко, — сказала Селена.

Глаза Паулины увлажнились.

— Теперь я заполняю свои вечера весельем. Мне не выдержать одиночества.

— У вас не было детей?

— У нас была дочь. Ее звали Валерия. Она умерла пять лет назад.

Боль Паулины была похожа на камень с острыми краями, засевший у нее в груди. День и ночь он был там, и ничто не могло заставить его исчезнуть. Праздники и гости, вся эта музыка и смех, факелы, которые дарили свет и тепло, за которыми исчезали темные ночи, — все это не могло приглушить боль.

Потому что ничто не могло сравниться со смертью ребенка. Семилетняя девочка лежала на подушках и, улыбаясь, смотрела на родителей, утешая и успокаивая их, пытаясь хоть как-то смягчить боль от предстоявшего расставания. А Паулина видела умирающей не только семилетнего ребенка. Она видела юную девушку, какой могла бы стать Валерия, молодую женщину двадцати лет, мать, которой теперь ей никогда не стать. Много лиц смотрели на нее с белых подушек, и все они были обречены на смерть.

Она смахнула слезу и сказала:

— Мы хотели еще детей, Валерий и я, но почему-то я больше не могла забеременеть. А я так хотела детей… — Паулина остановилась, пытаясь взять себя в руки, вытерла глаза носовым платком. Потом спокойным голосом продолжила: — Когда Валерий умирал, мне пришлось пообещать ему, что я снова выйду замуж. Но мне уже сорок, Селена. Теперь я уже слишком стара, чтобы родить ребенка.

— Ты могла бы взять кого-нибудь на воспитание.

Паулина покачала головой:

— Валерий тоже хотел этого. Он хотел взять ребенка его дальних родственников, которые погибли во время пожара в театре, но у меня не хватило на это сил. Валерий умер незадолго до этого. А я хотела собственного ребенка. Из моего собственного чрева.

Селена прислушалась к треску поленьев в камине и подумала, какой странной бывает норою судьба, правившая жизнью людей. Она вспомнила Фатму, ни за что не хотевшую ребенка, которого девять месяцев носила под сердцем. Ей она смогла помочь. Но как помочь Паулине? Удивительно, что ей вспомнилось вдруг то, что она однажды видела в Персии и как объяснила ей Рани, было на Востоке обычным делом. Она почему-то вспомнила, что у бездетных женщин, когда они прижимали к груди осиротевших младенцев, действительно появлялось молоко.

Селена как раз хотела рассказать Паулине об этом чуде, когда в коридоре раздались громкие крики. Через мгновение в комнату влетела Ульрика.

— Мне сказали, что ты здесь, — задыхаясь, выпалила она.

Селена вскочила.

— Рикки!

Вслед за ней через дверь ввалился мужчина и схватил Ульрику за руку.

— Я снова застукал тебя, — начал он ругаться. Но, заметив Паулину, свою хозяйку, он покраснел. — Она опять приставала к слугам, — смущенно пробормотал он.

— Рикки, — произнесла Селена, — я думала, ты давно спишь.

Лицо Ульрики тоже раскраснелось, но не от стыда, а от злости.

— Я подложила подушки под одеяло. Меня там и не было.

Селена онемела. Неужели это необузданное существо — ее дочь?

— Я так уже несколько раз делала, — продолжала Ульрика, вырвавшись из рук мужчины.

— Лукас, — произнесла Паулина и встала, — что здесь, собственно, происходит?

— Она подружилась с одним из рабов. Постоянно приходит к нему, и они разговаривают на каком-то тарабарском языке.