Боль расширялась от живота по всему телу, юбки намокали от крови. Джованна покорно двигалась, мечтая о смерти, моля о ней. Может, ей отрубят голову? Какое это было бы облегчение – лечь на плаху. Или повесят? Даже удушье не так страшно: она его уже испытывала много раз. Но что-то подсказывало ей, что быстрой и легкой ее смерть не будет. Хотя жизнь в ней закончилась еще наверху, в спальне Медичи. Сердце еще бьется, кровь еще бежит по жилам, но скоро весь ее внутренний огонь окажется лишь лужей на полу.

Ее не оскорбляли шуточки и смех солдат. Лишь разрасталась животная паника, что ее будут мучить еще долго.

Внизу, в большой зале, был накрыт огромный стол, за которым сидело много людей. Джованна с перепуга не узнала никого, кроме короля, с аппетитом глодавшего птичью ножку. По его знаку ее поставили к стене, спиной к едокам, затянули на руках кожаные ремни и повесили на бронзовый светильник над головой. Джованна стояла, не дергаясь, прислушиваясь к тому, как по ногам ползут теплые капли крови.

– В одежде, – раздался голос короля. – Я не хочу пока пускать ей кровь.

Джованна чуть обернулась и увидела седого человека с кнутом в руках. Палач отпустил кнут на пол, и она отвернулась, стараясь быть готовой к удару. Но он все равно обрушился на нее неожиданно и с такой силой, что она не смогла сдержать вскрика. Второй удар. Джованна прижалась лбом к шелковым обоям, пытаясь не думать о том, как больно, когда кнут касается обнаженного тела. Третий удар. Ощущение было такое, что ее бьют железными палками, хоть одежда и смягчала удар. Четвертый удар. «Господи, сколько же еще? Господи!» Пятый. Пауза между ударами, как вдох перед прыжком в бездну, безнадежная, болезненная. Шестой. Она не смогла сдержаться и застонала. И тут увидела короля, наблюдающего за ней. Глаза его горели от удовольствия, лицо лоснилось от жира. Ну, нет, она не издаст больше не звука. Джованна сжала зубы, уставилась на него и смотрела, смотрела, смотрела в эти жестокие, сияющие счастьем глаза. Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.

Карл Восьмой подошел ближе.

– Хорошо, – погладил он ее по голове, как животное. – Хорошо.

Она знала, что дрожь, которая расходилась по избитому телу волнами, словно сигналом бедствия, предупреждая о скорой агонии, не утаилась от него.

Он положил ей руку на спину и надавил на ушибы. Она попыталась увернуться от боли, второй рукой он крепко держал ее за голову.

– Я горжусь вами, Жанна. Вы молодец. Истинная дочь своего города. Как насчет того, чтобы вымолить у меня помилование? Целовать мне ноги?

Она молчала.

– Мне доставляет удовольствие выбранный вами путь, и вы это знаете, – прошептал он ей на ухо. А потом повернулся к столу и громко сказал: – Господа, я хочу, чтобы это осталось в памяти у всех вас. Когда мы покинем ваш гостеприимный город, вы будете помнить о том, как Франция карает за непослушание и коварство. И надеюсь, усвоите урок. Сейчас в лохмотья превратилось ее платье, потом лохмотьями станет ее нежная кожа. Она еще будет просить помиловать ее. Все дело во времени. И силе наказания, не так ли? Я люблю, когда на белом расцветают красные цветы. Ваш флаг мне нравится, флорентийцы. Лилия, окрашенная кровью. Разденьте ее до сорочки.

Палач разрезал платье на плечах, ослабил шнуровки и сдернул все вниз.

– Она уже в крови, Ваше Величество, – озадаченно произнес он.

– Но спина еще нет, – возразил король. – Приступайте.

Спина Джованны горела от ударов. Звенящая боль перекрывала сознание и сводила с ума. Хотелось молить, унижаться, кататься с воем в ногах у мучителя, лишь бы прекратилось все, но Джованна знала теперь, что страдания и муки – это бесконечность, что им нет начала и конца. Унижение себя не приведет к освобождению.