|
– Пока не вижу ничего необычного, – заметил Шибанов. – Триста человек – это, с точки зрения статистики, очень много. – Подождите, – Лукашевич перебирал листы. – После этого Теркин участвовал в каждом нашем наступлении на позиции 9 й армии. Вы не представляете, что там было, товарищ капитан! Просто жернова, понимаете? И эти жернова нас мололи в кровавую труху! – Постарайтесь без обобщений, лейтенант, – поморщился Шибанов. – Я не хуже вас знаю о трудном положении на этом участке фронта. – Извините, – Лукашевич поднялся и направился в угол, где стояла спиртовая конфорка. Зажег огонь и водрузил на него закопченный чайник. – Я продолжаю. Два или три раза Теркин оставался одним из очень немногих выживших – может быть, речь шла о десятке из полка. Когда немецкая авиация раскатала батальон майора Чеботарева – это было в марте – из всего батальона в живых осталось только двое – Теркин и рядовой Овечкин, которому оторвало ступню. Теркин вытащил Овечкина на себе. После этого о нем и стали говорить, как о заговоренном. Овечкин клялся, что пока старшина тащил его к своим, рядом с ними не упало ни одного снаряда. – Да, – сказал капитан, – это уже кое что. – Я поднял все доступные документы, – Лукашевич поставил перед Шибановым металлическую кружку, аккуратно положил на клочок газеты три ржаных сухаря. – Получается, что Теркин без единой царапины вышел из двадцати трех боев, восемь из которых закончились почти полным уничтожением тех подразделений, в которых он служил, пятнадцать – чрезвычайно тяжелыми для нас потерями. По моему, это можно назвать особыми способностями, хотя я, честно говоря, не понимаю, как это у него получается. – Дайте поглядеть, – Шибанов протянул руку к папке. Некоторое время он внимательно читал документы, не обращая внимания на разливавшего чай Лукашевича. – Что ж, хорошая работа, лейтенант. Теперь мне хотелось бы взглянуть на самого героя. – Вы пока пейте чай, товарищ капитан, а я схожу за Теркиным. – Да, – рассеянно кивнул Шибанов, продолжая изучать содержимое папки, – только вот что, приведите его не сюда, а в штабную землянку. Мне понадобятся свидетели. Чай и сухари капитан оставил нетронутыми. 2 – Я, Теркин Василий Степанович, старшина второго пехотного полка, четырнадцатого года рождения, русский, беспартийный, несудимый, в присутствии начальника штаба 13 й стрелковой бригады генерала Осипова, комиссара бригады майора Зеленина и старшего уполномоченного особого отдела бригады лейтенанта госбезопасности Лукашевича, обязуюсь хранить в тайне все, что мне будет сообщено товарищем Шибановым по поводу моих особых способностей и согласен на проведение проверочного эксперимента. Вот такую ерундистику пришлось мне повторить, ребята. И эдак торжественно, с выражением, как будто я не перед начальством стою, а в самодеятельности играю. Эти двое – генерал с майором – были уже принявшие, им такое представление даже нравилось. Особист наш, Лука, выглядел, как обычно, вареным осетром – черт его разберет, о чем он там думает. И только сам этот товарищ Шибанов смотрел ну очень серьезно, как будто ждал, что я что нибудь напутаю, и очень ему этого не хотелось. Ну, я и не напутал – чего парня зря расстраивать. Парняга, я вам скажу, еще тот. Выше меня на голову, в плечах – косая сажень, нос перебит. Кулаки – как два моих. На груди – орденок. Но сам сытый такой, откормленный, видно, что не по окопам свою награду добывал. Лука на него смотрит влюбленными глазами, ну, думаю, все понятно, московское начальство прибыло. – Ладно, – говорю, – сообщайте мне про мои особые способности, сгораю, между прочим, от нетерпения. А товарищ Шибанов мне так ласково: – Есть мнение, товарищ Теркин, что вы солдат неуязвимый. |
