– Кто же, по-вашему, виноват?

Он домыл последнюю тарелку, сполоснул руки, не спеша вытер их бумажным полотенцем. Раздражение сменилось задумчивостью.

– Кто виноват… Вечный вопрос.

– Не вечней, чем «который час?».

– Вы думаете? Ладно, слушайте ответ. За два года до катастрофы Сэмюэл Милн работал в Институте Астромикробиологии на Ундине, главной планете Сектора Улисса. Специализировался институт на изучении первичных форм жизни на планетах Сектора Улисса. Вирусом Пака-ХС они так же занимались, и они же пришли к выводу, что вирус безопасен. Милна из института вытурили за излишнюю самостоятельность, однако официальная формулировка была «за некомпетентность». Милн повозмущался, походил по юристам, однако справедливости так и не добился. Поэтому он улетел с Ундины в дальний космос, где работал кем придется – то лаборантом в санитарном надзоре, то фельдшером, поскольку какое-то медицинское образование у него имелось, то консультантом у «зеленых». А последние полгода – в профсоюзе строителей. Там он контролировал условия труда на строительстве нового Терминала ТКЛ-сорок-одиннадцать. Я подозреваю, что его взяли врачом на «Телемак», чтобы он не путался под ногами, где не следовало. На станции Милн продолжил начатые в институте исследования, потому что у него наконец появились для этого время и оборудование. Никакого второго вируса у него, разумеется, не было. Он проводил опыты только с вирусом Пака. Допроводился до того, что вирус мутировал в какой-нибудь смертельный для человека штамм.

– По существу, ваша версия не сильно отличается от версии комиссии. Какая разница – второй вирус или второй штамм?

– Разница в происхождении – искусственное или естественное. Комиссия изобрела второй вирус, чтобы не привлекать внимание к Паку. Между прочим, комиссия состояла из унидинцев. Поэтому они из кожи вон лезли, чтобы ни в коем случае не бросить тень на Институт Астромикробиологии. Кто знает, может в институте параллельно проводились аналогичные исследования, который доказали, что вирус Пака при определенных условиях мутирует в смертоносный штамм. А в каталоге, изданном тем же институтом, недвусмысленного говорится, что у вируса Пака нет и не может быть никаких опасных штаммов. Представляете, какой скандал разразился бы, если бы прежняя ошибка института вышла наружу?

– Смутно, но представляю. Однако, письмо к Рассвелу и убийство Милна вы этим не объясните.

– Еще как объясню! Что вызвало мутации вируса? Наверняка, какой-нибудь вид излучения. Рассвел-то в этом разбирался! У него гора статей об излучениях, спровоцированных всплесками в вакуумном конденсате. Кто-то, а он-то мог знать, что за излучение изменило вирус. Биология здесь плавно переходит в физику. А физиком кто на станции был?

– Там их было двое: Стахов и Бриккер.

– Бриккер умер первым. И он, кстати, землянин, а не ундинец.

– А Стахов с Ундины?

– Да, оттуда. До «Телемака» он работал в астрофизическом центре на Ундине. Был знаком со многими шишками из Института Астромикробиологии. Наверняка, был в курсе их опытов по разведению новых штаммов. Или даже лично участвовал. Думаете, нет?

– Но он такой авторитетный ученый… – возразил я, забыв, что спасателям нельзя возражать.

– Что вы говорите? Авторитетный? – накинулся на меня Алексеев. – Знаю я этих авторитетов! Откроют какое-нибудь излучение и ну бомбить им лягушек – мол, давайте лягушки, превращайтесь в кого там… черт забыл… – он наморщил лоб, вспоминая.