– Алекс?

– Да, Виола?

– Ты… пожалуйста, ты можешь обнять меня?

Господи!

– Конечно. – Я встал, обошел кровать, снова нащупал свободное место и лег рядом с ней. Она прижалась ко мне, словно мы были двумя кусочками головоломки, много лет разделенными в разных коробках, а теперь наконец сложенными вместе. Моя рука обвила тонкую талию, а колени идеально поместились позади ее согнутых колен.

– Спасибо, – сказала она через некоторое время, когда я уже думал, что она, наверное, уснула.

– За что?

– За то, что ты здесь. За то, что ты – это ты.

– Это ничего. – Потом я правда думал, что она уснула, потому что тишина стояла ужасно долго. И поверьте мне, я считал секунды.

– Алекс? – пробормотала она сонно.

– Да?

– Я люблю тебя. Это звучит банально, но я всегда любила. И, думаю, всегда буду.

Хуже всего было, что, хотя каждая клеточка мозга и сухожилие во мне отчаянно хотела ответить теми же словами, я чувствовал, что не могу. Потому что снова думал о том, что она может почувствовать, когда узнает правду.

Та ночь была одна из самых мучительных в моей жизни. И не потому, что я только что потерял отца, – скорее потому, что я только что обрел будущее. Всю ночь я не смыкал глаз, пока Виола спала урывками в моих объятиях. Каждый раз, когда она шевелилась, я поднимал руку, обнимавшую ее за талию, к шелковистым волосам. И когда она плакала, я гладил их, и она снова засыпала.

– Я люблю тебя, – беззвучно шептал я ей на ухо. – Я люблю тебя.

Говоря по справедливости, уверен: ни один мужчина не смог бы пролежать целых шесть часов, обнимая одну из самых прекрасных женщин на свете, не чувствуя запретных плотских побуждений, – даже оставляя в стороне сложность «запретности» моих отношений с Виолой.

Виола… Наверное, у меня в какой-то момент начались галлюцинации, потому что внезапно перед глазами проплыл музыкальный инструмент из блестящего коричневого дерева да еще со струнами в придачу.

Скрипка, виолончель… труба! Вероятно, я подремывал в ту ночь, но не очень глубоко, потому что помню, как вдруг подумал, что мы могли бы назвать первенца Харп. Но потом я вспомнил, что стоит только добавить в конце «ер», и получится то же самое имя, что у ребенка, порожденного знаменитым футболистом и его равно знаменитой женой.

Может, лучше Драм? Или Бесун?

Все-таки я, наверное, уснул по-настоящему, потому что не успел опомниться, как ощутил сильный запах кофе прямо под носом.

– Алекс? – Моя тициановская муза стояла надо мной с влажными после душа волосами. Она протянула кружку. – Проснись.

– Уже! В смысле сейчас.

– Вот, сделала тебе кофе. – Она поставила кружку на тумбочку с моей стороны, потом обошла кровать и села, скрестив ноги, с блокнотом и ручкой на коленях. – Итак. Что, ты говорил, нам надо сделать сегодня?

* * *

Похороны Саши состоялись в часовне колледжа Магдалины, где они когда-то учились с папой. А теперь, разумеется, учился я. Признаться, я задействовал кое-какие связи, когда Виола упомянула, как мило было бы устроить их там. Учитывая, что жизнь Саши едва ли выделялась на фоне достижений однокашников, я замолвил словечко. (Вот вам и польза от трехлетних занятий философией: они включали кучу невероятно скучных лекций по теологии, прочитанных священником при колледже.)

Все вместе мы сумели собрать как минимум человек тридцать: команда из Пандоры плюс сколько-то старичков, которых папа ухитрился убедить прийти для массовости, пообещав (я уверен) потом серьезную попойку в баре колледжа.