Глядя на тела людей, с которыми еще недавно разговаривал, шутил, беззаботно балагурил, я преисполнялся праведной ярости на несправедливость такого положения вещей. Но что на судьбу пенять? Война ведь – она всегда такая, несправедливая и непредсказуемая. А мирное время сейчас для кого угодно, но не для нас – сотрудников карательных органов Советской республики…

Глава 15

Все же один конвойный выжил. Отстреливаясь как бешеный, истратив все патроны, он, израненный, вырвался и добрел до ближайшего населенного пункта. И теперь лежал в нашей больнице. Главврач лично провел ему сложную операцию и вернул с того света.

Естественно, в таких случаях первое подозрение тому, кто остался живым. «А не ты ли, мил человек, завел своих товарищей в засаду и для отмазки пулю себе пустил?» Но главврач железно заверил, что человеку крупно повезло. Жизнь его висела на ниточке. И выжить он, в общем-то, не должен был.

На второй день после операции нам разрешили переговорить с раненым, но не более пяти минут. Он и рассказал, как было. Классическая разбойничья западня. Перегородившая дорогу поваленная сосна. Дорога единственная, черта с два объедешь, поэтому решено было сосну с дороги столкнуть. Тут все и началось.

Конвойники действовали грамотно. Секли обстановку. После первого выстрела в их сторону организовали огневой отпор. Но все их усилия перебил один козырь. Пулемет с оборудованной позицией. Бандиты подготовились к встрече умело.

– Ничего себе, – покачал я головой, прикидывая, что «максим» не только вещь дефицитная, таковой даже в Гражданскую была, но еще и тяжелая. Просто так не перетащишь.

В итоге Папуас был отбит. Живой или мертвый? Выживший боец утверждал, что подопечный, скорее всего, жив. Напоследок конвойник выстрелил пару раз в кузов автомобиля, надеясь ликвидировать арестованного. Но, похоже, не попал. Слышал его призывные крики, уже когда отходил.

Ажиотаж после столь дерзкого преступления поднялся сильный. Из области на мотодрезине прибыл сам полномочный представитель ОГПУ Альберт Апинис. Я его уже видел и даже говорил с ним – перед моим отъездом в Углеградск он лично меня инструктировал и вводил в курс дел.

Присев на подоконник в коридоре, я глядел в окошко на двор. Там Апинис, уперев руки в боки, что-то внушал виновато понурившемуся Раскатову.

Очень высокий, худощавый, с длинным изможденным лицом, облаченный в безукоризненно выглаженную военную форму с четырьмя ромбами в петлицах, полпред выглядел величественно. Он не шел, а шествовал. Не говорил, а ронял слова. И походил не на живого человека, а на воплощенную в человеческом облике служебную функцию. Такой идеальный начальник тайной стражи, которого создала сама матушка Природа или бог, коему мои товарищи по партии отказали в праве на существование. Во время стажировки в «летучем отряде» мне много пришлось поездить по СССР, видел разных полпредов. Но до Апиниса всем было далеко, как до планеты Марс – простовато они как-то смотрелись. А от него сразу мороз по коже полз.

В стороне стояла свита полпреда – все в военной форме, деловые и смурные. И чрезвычайно гордые тем, что они хоть маленькие, но все же начальники.

Мне до зуда было интересно узнать, что внушает полпред нашему начальнику. Но, понятно, услышать я ничего не мог. Тут в дверях своей каморки неожиданно возникла наша секретчица Фрося Голубкина и поманила пальцем:

– Большаков! Бегом сюда!

Ну бегом так бегом.

Голубкина отступила назад. И я зашел в помещение секретной части – стандартное такое, перегороженное широким деревянным барьером, на котором мы расписывались в амбарной книге, получая секретные и несекретные бумаги. А за барьером шли шкафы и сейфы с различной документацией из разряда «мечта шпиона».