Утром по результатам мероприятий я написал докладную. Приложил к ней протокол обыска. И отправился к начальнику.

– Много изъяли? – спросил Раскатов.

– Более чем. – Я протянул список, и у начальника удивленно приподнялась рассеченная глубоким шрамом бровь.

– Богато куркуль затарился.

– Если бы куркуль. А то, получается, советский служащий… Тут есть у меня соображения нравственного характера, которые мне спать спокойно не дают.

– Ну, излагай, – с насмешкой посмотрел на меня начальник, похоже, ожидавший такого моего захода.

И тут меня понесло вперед, в овраги и кусты, как ужаленную пчелой кобылу.

Я последние недели довольно тщательно изучал дела, агентурные сообщения, сводки. И с каждым новым документом все больше преисполнялся скорбью по поводу явного несовершенства окружающего мира. Такое чувство, что погружаешься в болото, и дышать становится все тяжелее от осознания, сколько же вокруг грязи. Если правда оно, ну хотя бы наполовину, то дела у нас совсем швах.

– В нашем партхозактиве, получается, одни мздоимцы, перерожденцы, аморальщики и саботажники, – возмущенно изрек я.

Начальник посмотрел на меня с насмешкой:

– Это ты оперативных материалов начитался? Ну так, Сашок, там только часть бедлама нашего описана. Все гораздо хуже. Бумага ведь далеко не все стерпит. Вот и получается простая арифметика – один пишем, а три в уме.

– И как с ними коммунизм строить? Это же руководители. Они на собраниях людей зовут на трудовые подвиги. А на деле у них любовницы, злоупотребления, стяжательство.

– И что предлагаешь?

– Так мы же карательный орган.

– Вот именно. Караем. Сносим головы, – кивнул начальник. – А вот представь, раздаем однажды всем по заслугам. Аресты. Суд. Наказания. Изгнания из партии. И что?

– И порядок полный.

– И город остановится. Помнишь наш разговор по поборам в милиции?

– Помню, – угрюмо произнес я, зная, куда клонит собеседник. – Программный такой разговор.

– Во-во. Тут такая же картина. Самый главный дефицит – квалифицированные кадры. Предлагаешь тормознуть индустриализацию из-за того, что главный инженер шахт свой домик списанными кирпичами подправил?

– Ну…

– А Доронин – главный хозяйственник города и по совместительству главный Казанова с тремя любовницами. Кем его заменишь? А Ладыгин. Ты потребкооперацией или торговлей заведовать будешь?

– Так и будут воровать и гулять в дыму? Они всю нашу великую идею замылят!

– Эх, Сашок, насколько же ты зелен еще в нашем деле. Это компромат. Мы держим всех за горло. Мы можем сковырнуть любого. Выгнать, посадить. Завербовать. Чужие пороки – это наша среда существования, как для селедки океан.

– Они так все растащат по своим норам.

– А вот тут наша задача – в границах народ держать. Вон Зильберман и Турусов границы потеряли. И теперь баланду хлебают. А остальные… Вот такая скотина человек. Не может не разлагаться морально. Смирись, и сразу легче станет.

Все это мне не нравилось. Но я понимал, что спорить тут мне не по чину. Начальник – матерый, опытный и несгибаемый чекист, видевший в жизни такое, что я себе даже вообразить не могу. Приходится ему верить на слово.

– И вот что я тебе еще скажу, Саша. Вор – он вечен. Но на обуздании воровских аппетитов мы собаку съели. Есть нечто куда более худшее.

– Что? – полюбопытствовал я.