– Вы вдвоём часто ездили верхом, когда были младше? – спрашивает Ксейден, когда мы проезжаем мимо таверны, и не одна кружка эля проливается на белые туники за столиками на открытом воздухе при виде нас.

У меня отпадает челюсть, и я поворачиваю голову в его сторону.

Кожа скрипит, и, когда я оглядываюсь, вижу, что Мира наклонилась вперед в седле.

– Что? – Ксейден смотрит на меня, затем поднимает брови и оглядывается на остальных. Кэт смотрит на него так, словно у него выросла еще одна голова. У Даина появились ещё две линии между бровями, словно не может понять, не вопрос ли это с подвохом, а Ридок ухмыляется так, будто у него билеты в первый ряд на спектакль. Взгляд Ксейдена на секунду перескакивает ко мне, а затем возвращается к дороге, когда мы сворачиваем на развилку направо, ведущую к рынку и порту, если верить довольно примечательному указателю, зажатому между брусчаткой и большим деревом. – Мне нельзя спрашивать о вашем детстве?

– Нет, – лепечу я. – Конечно, можно.

– Просто ты обычно ведешь себя так, будто я не рос с ней, – непринужденно отвечает Даин. – Как будто мы не были лучшими друзьями.

– Я чертовски рад, что сел на эту лошадь, – говорит Ридок, крепче сжимая поводья.

Я бросаю в его сторону взгляд, который, надеюсь, говорит ему о том, что я пересматриваю свое решение взять его в этот отряд.

– Но, отвечая на твой вопрос, – продолжает Даин, так же непринужденно сидящий на лошади, как и Ксейден, – да, мы ездили верхом всегда, когда это позволяли места службы наших родителей. Не в те годы, когда они были в Люцерасе, конечно.

– Там чертовски холодно, – говорит Мира.

– Да, – соглашаюсь я, сокрушаясь при воспоминании. – Мне было тяжело ездить верхом, когда я не тренировалась, и падать всегда было неприятно, но это дало мне чувство осознания своего тела. А ты? – спрашиваю я Ксейдена, когда мы сворачиваем на оживленную улицу.

– Думаю, я научился ездить раньше, чем ходить, – он быстро улыбается мне. – Наверное, это одна из тех вещей, по которым я больше всего скучаю с тех пор, как переступил парапет. Лошади по большей части идут туда, куда ты их направляешь. Сгаэль… – он смотрит на деревья, словно видит ее в небе над нами, и на его лице появляется выражение тоски. – Ей абсолютно наплевать, куда я хочу попасть. Мне просто разрешено лететь с ней.

– Мужик, как я тебя понимаю, – бормочет Даин, и я смеюсь.

– Становится оживлённее, – отзывается Дрейк, и настроение отряда мгновенно меняется: улица заполняется лошадьми, повозками и пешеходами, несущими корзины в руках и пристегнутыми к спине. Единственные клинки, которые я вижу, – это те, что у нас.

По обеим сторонам переполненной улицы с двойной шириной выстроились каменные лавки. Их двери открыты настежь, товары и продукты выставлены на тележках под яркими матерчатыми навесами на протяжении, кажется, целой мили. Из прочитанного я знаю, что этот район разветвляется на юг, к рынку золота и специй, и еще дальше на холм, где, словно владыка, расположился финансовый сектор.

Мы находимся в полумиле от пляжа, но в воздухе витают запахи соли и рыбы, и я понимаю, почему бизнес ведется под пологом деревьев. Я не могу представить себе ни запах, ни то, как быстро все испортится на солнце в таком климате.

Куда бы я ни посмотрела, везде торгуются о покупке, о фруктах, которых я никогда не пробовала, о цветах, которых я никогда не нюхала, о птицах, которых я никогда не слышала. Это пиршество чувств, и я поглощаю его, как изголодавшаяся женщина.

– Кому-нибудь ещё кажется, что наш дом – совершенно унылая дыра? – спрашивает Ридок, когда мы останавливаемся у торговца тканями, и я обнаруживаю, что смотрю на кусок переливающегося черного шелка, такого прозрачного, что он почти серебристый.