— Я люблю Лондон, — ответила она, — но мне известны и его недостатки. Действительно, в вечерние часы улицы его перегружены.

— Перегружены! — фыркнул Мануэль и влился в транспортный поток, движущийся в сторону Сент-Джонз-Вуд. — Живу в апартаментах «Лебанон-корт». Вы знаете это здание?

Слова Мануэля вновь напомнили Джули о проблеме ужина у него на квартире. У нее не было достаточно оснований отказать ему теперь, да, по правде говоря, и не хотелось, хотя она понимала, что поступает безрассудно.

— Точно не скажу, — ответила она, — но если это один из новых многоквартирных домов рядом с Риджентс-парк, то я примерно представляю, какое здание вы имеете в виду.

— Вы правы, — удовлетворенно кивнул Мануэль. — Из окон я могу смотреть в парк, а также видеть почти весь Лондон.

«Лебанон-корт» принадлежал к тем роскошным новым строениям, которые возвышались среди собственных зеленых насаждений, фонтанов и скульптур, с помпезными подъездами, не уступающими первоклассным гостиницам. Швейцар в форме преграждал путь любым нежелательным элементам и пропускал только тех, кого знал или кто мог удостоверить свою личность.

— Довольно шикарно, — заметила Джули, когда лифт бесшумно вознес их на самый верхний этаж, где располагались апартаменты Мануэля. — Как приятно быть богатым!

Мануэль улыбнулся, понимая, что Джули поддразнивает его, но она не могла сдержать искреннего восторга, когда, переступив порог квартиры, впервые увидела из окон Лондон, так сказать, с птичьего полета. Спускались вечерние сумерки, в городе повсюду засветились и засверкали огни, и с этой высоты казалось, что внизу какая-то сказочная страна. Ни звука, ни привычного городского шума, а лишь ощущение глубокого покоя, которое усиливала раскинувшаяся панорама.

Мануэль включил освещение, и чувство нереальности происходящего исчезло, зато во всем своем простом изяществе предстала большая гостиная. От входа в нее вели две широкие ступени. Пол гостиной был устлан темно-желтым ковром. Низкие диваны и мягкие кресла, обитые темно-зеленой кожей расположились около электрического камина, а один угол занимала телевизионная и звукозаписывающая аппаратура. Полка возле камина была наполовину уставлена книгами по музыке и легкими романами в бумажных обложках. Бар содержал всевозможные напитки.

Осмотрев помещение, Джули заметила:

— Очень красиво, но, как я полагаю, вам это уже известно.

Мануэль снял с ее плеч пальто и перекинул через спинку кресла у двери. Затем он, проделав то же самое со своим пальто, сказал:

— Рад, что вам здесь нравится. Я держу в Лондоне эти апартаменты, так как ненавижу гостиницы, где постоянно пытаются чем-то угодить только потому, что вы знаменитость.

Мануэль произнес эти слова, нисколько не рисуясь, и Джули поняла, что раньше он вполне серьезно говорил о своем отвращении к скоплениям людей. Ее отец часто повторял: человек, которому доставляет удовольствие быть наедине с самим собой, не может иметь много на своей совести. «Или же не имеет вообще никакой совести», — добавила про себя Джули, размышляя о том, сколько женщин Мануэль Кортес уже приводил сюда. Наверняка Долорес Арриверу, но кого еще? Эта мысль отрезвила ее. Следовало сохранять ясную голову. Мануэль Кортес был человеком опытным, повидавшим весь мир, а не таким наивным юнцом, как Пол.

Через дверь, очевидно ведущую в кухню, вошел слуга и проговорил:

— Добрый вечер, сеньор. Я все приготовил, как вы велели. Когда вы будете готовы, я начну подавать.

— Нам нужно несколько минут, чтобы выпить по стаканчику, и после этого можно будет приступить, — кивнул Мануэль, и человек, улыбнувшись, удалился.