Прежде чем он вернулся к товарищам, в коридоре загремело, послышались шаги, дверь распахнулась, и в комнату вошел давешний сержант, который сейчас сопровождал трех незнакомых Криницкому зэков. Зэки с грохотом свалили на пол несколько брезентовых мешков.

– Раздивлятися, – сказал сержант, – что и куда. Майор Зямин казал, що ви цьому дилу вчены.

– Вы подумайте, я позже зайду, – сказал инструктор КВЧ и торопливо вышел вслед за сержантом и заключенными. Слышно было, как сержант в коридоре звучно возмутился:

– Книжки им треба! На дальняке им працувати!

Криницкий присел, ощупывая один из мешков, из брезентовых боков которого угловато выпирали непонятные предметы. Пощупав их, Криницкий поднял на товарищей удивленные глаза и негромко, словно какую‑то тайну им сообщал, сказал:

– Ледорубы!

Глава шестая

– Здравствуй, Яша, – сказал приезжий, протягивая руку Матросову.

Тот, помедлив, пожал ее.

– Ты стал совсем седой, – сказал Матросов.

– Годы, – развел руками седой. Майор с жадным любопытством наблюдал за встречей старых знакомых. Седой мужчина сделал властный взмах рукой, и майор понял его правильно – этим двоим надо было сказать друг другу нечто важное, а лагерный оперуполномоченный в этом разговоре был просто досадной помехой, мешающей откровенности. Он взял со стола фуражку, стараясь не особо стучать сапогами, прошел к выходу и плотно прикрыл за собой дверь. Немного подумав, он запер дверь на ключ и подошел к окну.

– Когда мне в Москве сказали, с кем я увижусь в лагере, я не поверил, – сказал приезжий. – Когда мы виделись в последний раз?

– Первого ноября двадцать девятого, – усмехнулся Матросов. – За два дня до моего расстрела.

– Для покойника ты неплохо выглядишь, – сказал приезжий, увлекая собеседника в другую комнату.

В ней был накрыт стол – бутылка грузинского вина, пара лимонов, мандарины, нарезанные умелой и расчетливой рукой мясо и колбаса.

– Вначале – о деле, – сказал Матросов.

– Какие дела могут быть у небожителей? – попытался пошутить приезжий.

– Лучше бы я умер, – сказал Матросов. – Я чувствую себя зонтиком, который достают из комода лишь тогда, когда идет дождь. Я плохо работал в Индии в тридцатых и позже – в сорок третьем? Или вам не понравилось то, что я сделал в Тегеране во время встречи «Большой тройки»? Или я не работал в Малой Азии, когда создавался Израиль? ЦСК мною недовольно?

– Насколько я знаю, вопрос так не стоял. – Собеседник Матросова был в некоторой растерянности, это угадывалось по его потемневшему лицу.

– И каждый раз мне обещали прощение и свободу, – упрямо продолжал Матросов. – А после того, как мавр делал свое дело и возвращался, его опять запихивали в тюрьму. Иногда я думаю: а зачем я возвращался? Я ведь мог остаться там, возможностей у меня было предостаточно…

– Ты собрался выдвигать требования? – холодно спросил приезжий. – Ты адресуешь претензии не по адресу. Пиши в ЦСК.

– Обитатель Ада не имеет права на переписку, – сказал Матросов. – Меня нет. Как же я могу писать жалобы и заявления? Я расстрелян в двадцать девятом за связь со Львом Давидовичем, мое дело сдано в архив, а заключенный Матросов заслуг перед партией большевиков не имеет, следовательно, он не может ничего просить.