В коридоре около оперчасти курили несколько офицеров. Слышались непринужденные матерки. На приведенных зэков офицеры не обратили ни малейшего внимания, только говорить стали тише, чтобы не слышал Криницкий с товарищами их служебных тайн.

Вертухай сунулся в приоткрытую дверь, доложил. Ему ответили что‑то невнятное, и конвоир, повернувшись к тем, кого он привел, коротко приказал;

– Заходьте !

За столом сидел все тот же моложавый майор. «Шипром» от него несло так густо, словно он с утра купался в нем. На вошедших он смотрел с нескрываемым любопытством, особо внимательно и, как даже Криницкому показалось – с уважением, он оглядел Матросова, и это еще больше уверило Криницкого, что не простой зэка с ним в одном бараке сидит, совсем не простой. Обычные зэки у начальства такого любопытства не вызывают, начальство их понятное дело где видело.

Майор оглядел вставших у стены зэков, потянул к себе тоненькую пачку их личных дел, без видимой нужды подровнял бумаги, кивнул вертухаю:

– Свободен, сержант!

«Вот сейчас все и объяснится», – с неожиданным замиранием сердца подумал Криницкий, и неожиданно в голову ему пришла ясная и простая мысль, даже странно было, что вчера он до этого не додумался. Не иначе как поглупел при виде теплого барака, в котором можно было поспать без особой лагерной тесноты, когда в одном углу объявившийся романист тискает уголовничкам «Клуб червонных валетов», а сосед справа беззастенчиво гоняет балду, вспоминая своих гражданских красоток.

Готовился очередной процесс, и их четверке предстояло сыграть роль изменников Родины, которые, пользуясь своими альпинистскими навыками и знаниями географии, затеялись бежать из лагеря, отсидеться в многочисленных уральских пещерах, чтобы потом, когда все утихнет, спуститься вниз и через Казахстан, через безлюдные районы Северного Китая рвануть в Индию к своим английским покровителям. «Четвертак, если не вышак», – с тоской подумал Криницкий. – Не зря же еще на пересылке зачитали указ oб отмене неприменения смертной казни по отношению к изменникам родины и подрывникам‑диверсантам. Осталось только узнать, к какой категории нас отнесут».

Похоже, майор прочитал тоску в его глазах, он усмехнулся, встал, привычно поправляя пальцами гимнастерку под ремнем, и прошелся мимо заключенных.

– Значит, так, – сказал он. – Вас здесь четверо, и каждому осталось сидеть не больше двух лет.

– Не ошиблись, гражданин начальник? – хрипловато переспросил Матросов. Криницкий покосился на него и с удивлением заметил, что невозмутимый заключенный явно взволновался, даже глаза у него вроде бы загорелись, только вот с чего бы? Не иначе как гражданин майор со сроком Матросова что‑то напутал.

– С тобой, Матросов, у меня особый разговор будет, отмахнулся кум. – Если и ошибаюсь, то не я – начал!ьтво.

Матросов шумно вздохнул.

– Хочется на волю? – серьезно и без малейших признаков прикола спросил майор.

Все четверо промолчали.

А чего в такой ситуации говорить? Признаешься, что хочешь, так неизвестно, чем это признание обернется. Любят ведь «красные шкурки» пошутить, власть у них над осужденными такая, к шуткам, пусть даже и жестоким, располагает.

– С сегодняшнего дня вы четверо переведены на.расконвойку, – сказал майор. – Что вам придется делать, узнаете позже. Личные дела будут храниться у меня, так что вы одновременно вроде бы и есть, и в то же время вас уже нет. Уполномочен сообщить вам только одно; либо вы добросовестно делаете вашу работу и тогда получаете свободу и чистые документы, либо начинаете хитрить и опять‑таки получаете свободу, но уже вечную и с категоричным медицинским заключением.