|
И опасная к тому же. Нет, Иван Тимофеевич, не уголовники, хуже. Вообще‑то нам о том говорить не положено, но вам как члену партии и проверенному человеку я скажу. Не все, конечно, только то, что можно сказать. Так вот, работают с вашим племянником, дорогой Иван Тимофеевич, каратели. Не пособники какие, сявки безвредные, которые любому режиму служат. К тем я с брезгливостью отношусь, не более. Но в том‑то и дело, что с вашим Саней такие зубры трудятся – каратели! На их руках человеческой крови больше, чем у гинеколога. И заметьте, Иван Тимофеевич, они эту кровь проливали отнюдь не во благо, во вред людям. Все я вам рассказывать не буду, пока нас с вами за разглашение государственной тайны не привлекли. А вот просить вас организовать встречу с племянником, а перед тем склонить его, не раскрывая всех деталей, в необходимости нашего сотрудничества, я обязательно буду. Они наших подпольщиков в войну вешали, неужто мы им сейчас послабление какое дадим?
– Нет им от нас послабления, – сердито сказал Козинцев. – Сам видел, что они на Украине творили. – Он выразительно шевельнул пустым рукавом. – Только молод он еще, боюсь, в горячке такого напорет, что потом расхлебать трудно будет. Вы же его потом и обвините в недостаточно выразительной игре. Саньку вам лучше не трогать. А я бы сгодился. Чего бы сам допытался, чего у Саньки узнал. Говорил он почти просительно и все переводил взгляд с Короткова на Бабуша и обратно, словно верил и не верил им обоим. Коротков переместился на стул, звучно и весомо скрипнул им, обращая на себя внимание Козинцева. – Значит, так, – сказал он. – Сюда больше приходить не надо, а придешь ты, Иван Тимофеевич, с племянником завтра к часу дня на улицу Пушкина, двадцать семь, в этом доме музей Мамина‑Сибиряка, зайдете со двора, через черный ход. Спросите Дмитрия Степановича, он проведет. О том, что у Короткова есть две явочные квартиры, Бабуш знал, но вот адрес одной из них слышал впервые. Причастен, значит, стал к служебным тайнам. Но Козинцев был слишком озабочен, чтобы обращать внимание на подобные детали. Похоже, он уже, жил разговором с племянником, и разговор этот выходил не шибко приятный. – Так я пойду? – с некоторой растерянностью спросил он. – Да ты не волнуйся, Иван Тимофеевич, – сказал Бабуш мягко. – Все будет хорошо. Давай я тебе пропуск отмечу. У нас учреждение серьезное, без пропуска и не выпустят. Козинцев торопился так, что попрощаться забыл. А быть может, даже и не захотел. Оставшись наедине, Бабуш и Коротков долго молчали, глядя друг на друга. Первым не выдержал Коротков. – Ну, что смотришь? – сказал он, морщинисто собрав лицо, которое из‑за этого стало кислым и недовольным. – Научную работу я там веду, творчество нашего земляка изучаю. Вот директор музея и выделил мне маленькую комнатенку. Бабуш старшему товарищу не возражал. Он даже не отметил, что истинные литературоведы ведут свои изыскания под собственными именами, а «Дмитрий Степанович» был всего лишь одним из псевдонимов оперативного работника МГБ майора Короткова.
* * *СЕКРЕТНО Экз. единств. СВОДКА НАРУЖНОГО НАБЛЮДЕНИЯ 28 февраля 1950 года. Начато: 8.10 Завершено: 20.00
Объект принят под н/наблюдение в 8.00 при выходе из дома 4 по улице Большакова. Был одет в темно‑серое пальто с барашковым воротником, в хромовые сапоги военного образца и беличью шапку. Объекту присвоен псевдоним «Ходырь». В 8.10 Ходырь подошел к автобусной остановке на улице Большакова. На остановке ни с кем не контактировал. В 8.25 сел в автобус № 3, следующий а сторону Верхне‑Исетского бульвара. В автобусе вел себя спокойно, в контакт с пассажирами не вступал. |
