Александр поднял трубку и услышал голос, от которого его охватило волнение.

– Это я, – сказал Козинцев. – Я в городе. Ты говорил, что хочешь увидеться по серьезному вопросу, Николаич?

– По очень серьезному, – сказал Бабуш. – Подъезжай, Иван Тимофеевич. Я на тебя пропуск выпишу.

– Пропуск, – проворчали на другом конце провода. – Лучше бы ты мне шифер выписал или две тонны кровельного железа. Что случилось‑то?

– Не по телефону, – сказал Бабуш. – Говорю тебе, серьезное дело.

Закончив разговор, оперуполномоченный Бабуш спустился в бюро пропусков и заказал пропуск на Козинцева, потом заглянул в кабинет к Короткову. Коротков сидел за столом и что‑то писал. При виде Бабуша он отложил ручку и перевернул лист бумаги чистой стороной вверх. Это было неписаное правило оперативника: каждый владеет только своей информацией, к чужой допускает начальство, если того потребуют обстоятельства.

– Сейчас Козинцев приедет, – сообщил Бабуш. Коротков согласно качнул головой и снова потянул к себе бумагу.

– Иди к себе, – сказал он. – Сейчас я закончу и подойду.

За все время, которое Бабуш провел на должности, он пока еще не завербовал ни одного человека. Нет, теоретические познания у него были, но одно дело знать теорию и совсем другое – применить ее на практике. От одного до другого, как говорится, была дистанция огромного размера. Поэтому Бабуш крепко уповал на помощь Короткова в том нелегком разговоре, который ему предстояло провести. Козинцева он уже немного знал, и его отношение к сексотам у Бабуша не вызывало никаких сомнений, а тут речь шла о племяннике, но Бабуш не сомневался, что определенных соглашений они все‑таки достигнут, ведь Козинцев был советским человеком, а недобитых гадов он наверняка ненавидел не меньше самого Бабуша.

Вообще‑то вот эта сторона оперативной работы крайне смущала Бабуша. Он полагал, что любой человек имеет право на собственное мнение о сложившихся в жизни порядках. Главное, чтобы мысли не перерастали в действие. Вот за действие, считал Бабуш, надо сразу же наказывать, пока еще человек не навредил государству так, чтобы этот вред не стал окончательно непоправимым. Собирать же слух, кто там и что сказал, кто анекдотом за столом побаловался или нелестное мнение о начальстве высказал, Бабуш желания не испытывал. Агент должен собирать сведения о врага, а не о товарищах по работе. Так Бабушу по крайней мере казалось.

Он и представить себе не мог, несмотря на всю полученную подготовку, как однажды в беседе с человеком предложит ему негласно работать на органы госбезопасности. В этом смысле надежда на Короткова у него была большая, у того опыт был богатый, он еще в Москве среди богемы крутился, с Есениным был знаком, с Айхенваль‑дом и с Бриками, по некоторым коротковским высказываниям можно было понять, что он и среди этих инженеров человеческих душ вербовал себе помощников, но как он это делал, Бабуш даже представить не мог.

Козинцев выглядел недовольным, и Бабуш его отлично понимал – визиты в госбезопасность никому удовольствия не доставляют, а беспокойство определенное появляется, даже если ты чист и безгрешен в делах и помыслах. Обособленность органов от всего общества не могла не сказываться на настроениях в этом обществе. Да и предвоенные события на философский лад настроить никак не могли. И приятельские отношения, возникшие у него с оперуполномоченным во время командировки Бабуша в Усть‑Ницу, никак не успокаивали. Приятель – не родственник, да и среди родственников порой такие встречались, что ближе были чужие.

– Да ты не волнуйся, Иван Тимофеевич, – сказал Бабуш. – Сейчас человек подойдет, тогда и поговорим.