– Да вы, Николай Тимофеевич, славянофил, – сказал с добродушной улыбкой промышленник Кузнецов. – В двух словах с целой Францией разделались. Заодно и Россию приподняли.

– А вы, Леонтий Мстиславович, натуральный западник! Чтобы вы знали, нам ваша Франция не указ. Наполеона кто покрошил?

– Господи, при чём тут Наполеон? И почему Франция моя? Насчёт импрессионизма ничего не скажу, – не знаток. А вот насчёт всего остального скажу. Да нам до французских заводов, банков и земледелия ещё семь вёрст киселя хлебать. Увы… Я уж молчу про железные дороги. Ездил по Франции, знаю!

– Вот видите! – вскричал Абросимов, обращаясь к присутствующим. – Все они, западники, таковы… Я ему про искусство, а он мне про заводы. Я ему про душу, а он мне про земледелие.

– Да отчего же нет? – изумился Кузнецов. – Душа, конечно, дело высокое, тонкое… Но всё ж таки в теле живёт! А телу питаться надо. Попробуйте накормить его голым искусством, минуя земледелие, а я посмотрю, как у вас получится…

Разгорелась нешуточная полемика. Спор был бестолковый, но горячий. Часть гостей поддержала Абросимова, другие вступились за Кузнецова. Строганова сияла от удовольствия. Чем больше спорят в салоне, тем интереснее, тем больше потом будут вспоминать и рассказывать в свете.

Пока общее внимание переключилось на спорщиков, Сергей незаметно встал и ушёл в курительную комнату. Не любил он салоны. Убивать время болтовнёй – дело непочтенное. Но бывать в них время от времени всё же приходилось. Положение обязывает, нельзя жить анахоретом, да и заказчики его – люди светские, те же салоны посещающие.

В курительной, к радости Сергея, было пусто. Он устроился на мягком диване, чиркнул спичкой и глубоко затянулся ароматным папиросным дымом. Глядя в окно, за которым красиво зеленел высокий тополь, подумал вдруг, что всего через несколько часов весна сменится летом. А он весны и не заметил. Просвистела пулей с этой французской поездкой, будь она проклята…

Бог его знает, что написал Мартен в телеграмме, но только поутру из Орлеана в Ла-Рош нагрянула целая армия. Ну, пусть не армия, но всё же… Двое прокурорских, пять жандармов, судебный врач, полувзвод пехотинцев. Куча экипажей опять же. Солдаты сразу оцепили гостиницу, и вовремя, – взбудораженные слухом о ночной бойне селяне ринулись в «Галльский петух». Кажется, здесь собралась вся деревня, поражённая любопытством и ужасом. Мэр Бернар и отец Жером кое-как уговорили людей разойтись, пообещав, что о результатах расследования расскажут через несколько дней на специальном сходе.

Марешаля и «орлиц» взяли под стражу. Сергея, Долгова и Фалалеева попросили оставаться в своих номерах. С каждым из них, да ещё с Мартеном, следователи прокуратуры беседовали отдельно. Подробный рассказ Белозёрова о событиях прошедшей ночи был выслушан с непроницаемыми лицами и почти без вопросов. Сергею показалось, что следователи просто растерялись. Не знали они, что делать с неожиданными и чрезвычайными сведениями о тайном ордене, который семьдесят лет существует во Франции. А может, просто не хотели углубляться в острую и опасную тему.

Труп Лавилье отправили в Орлеан. А трактирщика Арно, Анри Деко, жандарма и Жанну похоронили на сельском кладбище. Бедная горбунья была сиротой. Не считая могильщиков, провожали её лишь Сергей с Долговым и Фалалеевым и добрый отец Жером. Прощальная молитва… глухие удары комьев земли о крышку гроба… и всё. Фалалеев не выдержал – заплакал. С тоской в сердце Сергей попросил священника, чтобы на могиле Жанны было установлено хорошее надгробие. Оставил деньги.

Теперь можно было возвращаться в Париж, но тут возникли две проблемы. Во-первых, следователи, работавшие в Ла-Роше, настоятельно просили пока не покидать деревню.