Йаки заскрежетала зубами и сердито выбежала из комнаты. Я умылся, надел стёганый панцирь и головной убор из перьев птицы кецаль, являвшийся отличительным знаком военачальника, а потом наклонился и подарил всё ещё остававшейся в постели и всё ещё улыбавшейся Амейатль прощальный поцелуй.

— На сей раз я не буду махать тебе на прощание, — нежно промолвила она. — Знаю, ты вернёшься, и вернёшься с победой. Только, пожалуйста, ради меня, возвращайся скорее.

Собравшейся армии я объявил:

— Товарищи по оружию, существует опасение, что презренные воины Йайака предали нас снова. Они либо не справились с задачей, либо не выполнили приказ и не пожелали пожертвовать собой при нападении на испанскую крепость. Поэтому мы предпримем её штурм сами, всеми своими силами. Однако на сей раз Компостелья, скорее всего, будет ожидать нападения, а потому вам, благородные воители и куачики, придётся в точности, до мелочей, исполнять все мои указания. Первые три дня мы будем маршировать на юг обычной походной колонной, чтобы продвигаться с наибольшей возможной скоростью. На четвёртый день вы получите другие приказы. А теперь... в путь!

Я, конечно, поехал верхом во главе колонны, трое остальных верховых держались за моей спиной, а позади нас, в колонне по четыре, быстрым шагом двигалось войско. Г’нда Ке тащилась в хвосте процессии, без оружия и доспехов, ибо ей предстояло не сражаться, а просто сопровождать нас в походе, чтобы после сражения способствовать привлечению в наши ряды воинов из других племён.

В наших лесах обитает небольшое животное, которое мы именуем уитцлаимачи, колючим кабанчиком, а испанцы — puerco espin, дикобразом. Вместо меха его шкуру покрывают острые иглы. Никто не знает, зачем Мишкоатль, бог охоты, создал такого зверя, ибо люди находят его мясо невкусным, а хищники предусмотрительно держатся подальше от острых колючек. Я упоминаю его только потому, что наша марширующая армия, должно быть, напоминала этого колючего кабанчика, но не маленького, а огромного и длинного. Каждый воин нёс на одном плече длинное копьё, а на другом — более короткий дротик и копьеметалку атлатль, так что вся колонна выглядела ощетинившейся, словно этот зверёк, но гораздо более пышной и яркой, ибо солнечные лучи отсвечивали от обсидиановых наконечников, над головами воинов реяли разноцветные флаги, знамёна и значки, я уж не говорю о своём собственном роскошном головном уборе. Со стороны мы, должно быть, представляли собой впечатляющее зрелище, но нас, увы, было гораздо меньше, чем бы мне хотелось.

По правде говоря, после столь бурной ночи с Амейатль меня клонило в сон, и я, чтобы развеять сонливость разговором, подозвал к себе целителя Уалицтли. Он подъехал ко мне, и мы принялись беседовать на разные темы. Разговор зашёл и о том, каким образом был убит мой двоюродный брат Йайак.

— Значит, аркебуза убивает, выбрасывая стремительно летящий металлический шарик, — промолвил он, размышляя вслух. — А какую рану этот шарик наносит, Тенамаксцин? Это удар? Проникающий?

— Ещё какой проникающий, заверяю тебя. Этот шарик вонзается, подобно стреле, но с большей силой и глубже.

— Я знал людей, которые жили и даже продолжали сражаться с вонзившейся в них стрелой, — заметил тикитль. — Или даже с несколькими стрелами, если ни одна из них не задела жизненно важный орган. Кроме того, стрела сама затыкает ею же нанесённую рану и в значительной степени останавливает кровотечение.

— Свинцовый шарик не останавливает, — сказала. — К тому же, если раненному стрелой быстро оказать помощь, тикитль может извлечь стрелу, чтобы обработать рану. А извлечь шарик практически невозможно.

— И всё же, — продолжал Уалицтли, — если шарик не нанёс непоправимого ущерба какому-то внутреннему органу, единственная опасность, угрожающая раненому, это смерть от потери крови.