— Конечно. Какую?

— Не сочтите за труд, проделав двенадцать долгих прогонов на север, заглянуть в Ацтлан. Прошло много времени с тех пор, как я появлялся там в последний раз, и моя дорогая двоюродная сестра Амейатль, возможно, считает меня умершим. Сообщите ей, что встретились со мной, что я пребываю в добром здравии и по-прежнему занимаюсь своим делом. Надеюсь, что оно близится к завершению, и если сие произойдёт, я немедленно сообщу ей в Ацтлан.

— Очень хорошо. Что-нибудь ещё?

— Да. Передайте ей эту накидку. Скажите Амейатль на всякий случай, что, если вдруг меня постигнет неудача и ей будет угрожать опасность со стороны белых людей или какого-нибудь другого врага, эта накидка позволит ей безбедно существовать до конца дней.

— Простая накидка? Из шкуры морского оленя? — изумился рыбак.

— О, это не простая шкура: она обладает волшебными свойствами. Если у Амейатль возникнет надобность в магии, она сумеет её обнаружить.

Рыбак пожал плечами.

— Будь по-твоему, Тенамакстли. Можешь считать, что всё сделано.

Я поблагодарил их всех, попрощался и двинулся вглубь материка, в Компостелью.

Я не особенно боялся возвращаться в город, откуда мне с таким трудом удалось унести ноги. Конечно, имелись люди, которые могли опознать меня. Но Йайак и Г’нда Ке были мертвы, а Коронадо, скорее всего, слишком занят, чтобы обращать особое внимание на каких-то болтающихся по улицам индейцев. Как, наверное, и брат Маркос, если он ещё в городе. Тем не менее я вспомнил один совет, который мне дали давным-давно — нужно иметь при себе что-то такое, чтобы не выглядеть праздношатающимся бездельником. На окраине города, в квартале рабов, мне попался на глаза валявшийся на земле грубо обработанный кусок деревянного бруса, который я взвалил на плечо и, делая вид, будто ноша очень тяжела, сгорбился, чтобы скрыть свой рост. Дальнейший мой путь лежал в центр города, где находятся единственные в Компостельи каменные строения — дворец и церковь.

У ворот дворца стоял обычный караул, не удостоивший внимания проковылявшего мимо сутулившегося индейца. У неохраняемой церковной двери я положил на землю свой брус, зашёл внутрь и, обратившись к первому же выбритому испанцу, которого увидел, сказал, что прибыл к сеньору епископу с посланием от сеньора епископа Сумарраги. Монах посмотрел на меня с подозрением, однако куда-то ушёл, вскоре вернулся, поманил меня и провёл в покои епископа.

— А, Хуан Британико! — воскликнул этот добрый, доверчивый старик. — Давненько мы не виделись, но я тебя всё равно узнал. Присаживайся, дорогой друг, присаживайся. Рад видеть тебя снова.

Епископ кликнул слугу, велел подать закуски и, так ничего и не заподозрив, продолжил:

— Ты по-прежнему выполняешь богоугодные поручения епископа Сумарраги, работая с новообращёнными христианами, а? И как поживает мой старый друг и собрат Хуанито? Мне передали, что ты прибыл от него с посланием.

— Он процветает, ваше преосвященство. — Падре Васко был единственным белым, обращаясь к которому я не имел ничего против употребления уважительного титула. — Что же касается его послания... э, в общем... — Я огляделся по сторонам и отметил, что здешняя церковь значительно уступала собору Сумарраги в Мехико. — Он выражает надежду, что скоро у вашего преосвященства тоже будет храм, достойный высокого епископского сана.

— Как любезно со стороны Хуанито! Но его преосвященство должен бы знать, что в Новой Галисии уже возводится величественный собор.

— Уверен, в настоящее время это ему уже известно, — с готовностью отозвался я. — Боюсь, моё послание запоздало, но со всеми этими путешествиями...

— Право же, сын мой, порадуйся вместе со мной. Да, новый храм возводится в провинции, которую у вас называют Ксаликан.