— Первенец, — прозвучал слабый голос, и мы замерли, уставившись на Сигрид, — мой Родильный стул, ты постарался больше всех, чтобы ребенок появился на свет, и поэтому назовешь его имя. Мой муж Эрик сказал, что это должен быть Олаф.

Ботольв замер в замешательстве и почесал бороду, обрадованный и смущенный в равной степени. Ингрид протянула ему закутанного в меха младенца, и он, словно настоящий отец, поднял ребенка высоко над головой, показывая его всем; великан стоял с гордым видом, в густо залитых кровью штанах, призывая нас подойти и взглянуть на сына Эрика.

— Хейя! Это Олаф, сын и наследник конунга всех свеев и гетов — Эрика Победоносного, — проревел Ботольв.

Мы громко закричали, выразив свое воодушевление и радость, не только из чувства долга, ведь сейчас этот младенец был центром нашей жизни. Ингрид взяла ребенка и передала его Сигрид, мы смотрели, как мать неуверенно приняла его и почти сразу же задремала в изнеможении.

Я знал, что появление на свет — лишь первый шаг, последующие дни могут быть столь же опасными как для матери, так и для младенца. Слишком многие дети умирали в первые дни жизни, и я почувствовал укол клинка, когда Торгунна встала рядом, гордая и счастливая за нашего будущего ребенка.

— Сигрид пришлось нелегко, да и нам тоже, — прошептала она негромко — все вокруг тихо переговаривались в ожидании нового дня. — Ей нужен покой, а младенцу — кормилица, пока мать не сможет кормить свою крошку сама.

— Ребенок не умрет? — спросил я, испугавшись, что все наши усилия могут оказаться напрасными. Она покачала головой и наградила меня взглядом черных, полных теплоты глаз.

— Конечно же нет. Мы выкормим его, как выкармливали других детей и телят, оставшихся сиротами.

Я и сам хорошо это знал, однажды я выкормил жеребенка, который мне очень нравился, я брал небольшой рог, наполнял его молоком и использовал овечий пузырь вместо соска. Все это получалось довольно неловко, и не всегда, и я рассказал об этом Торгунне.

— Дети есть дети, — ответила она, положив ладони на живот, я обнял ее, и она прильнула ко мне.

Рассеянно поглаживая ее, я напряженно размышлял, мои мысли блуждали совсем рядом, я пытался заметить в слабом утреннем свете признаки скорого появления берсерков. Но я ничего не чувствовал, кроме горячего дыхания жены на своей шее.

Торгунна отстранилась от меня, наверное, хотела что-то сказать, когда рядом вдруг оказался запыхавшийся Токи, и сказал, что Бьяльфи зовет меня.

Я знал, где искать лекаря. Там же, около повозки, собрались остальные. Хленни затянул ремнем руки черноглазой мазурской девочки, другой конец ремня привязал к своему запястью. Рыжий Ньяль, Клепп, Вуокко и другие смотрели на Бьяльфи, который склонился над мертвым телом, лежащим в повозке.

— Ну, что скажешь? — спросил я, заглядывая в повозку. Бьяльфи ничего не ответил, просто откинул шерстяной плащ, укрывавший Ясну.

Я увидел мертвую женщину с синеватым лицом и волосами с проседью… и струйку крови, тонкую, как след слизняка, кровь уже высохла, поэтому казалась черной в утреннем свете. Струйка начиналась на мочке уха, большая капля крови высохла и покрылась коркой, затем, чуть извиваясь, кровавый след бежал почти до подбородка.

— Это единственная отметина на ее теле, похоже на укус блохи, — произнес Бьяльфи достаточно громко, чтобы все услышали.

Все подумали об одном и том же. Сейдр. Северяне так не убивают. Говорят, что Гуннхильда, Матерь конунгов, могла убить таким способом, тайно и скрытно, посреди ночи, именно так ее честолюбивые сыновья стали правителями Норвегии.

Я присел на корточки, размышляя и рассматривая тело с разных сторон, пытаясь найти разгадку.