Олаф махнул рукой, и из тьмы выступило не больше десятка воинов. Если бы Рандр все же решился напасть, то Воронья Кость и его воины почти наверняка полегли бы. Алеша снял позолоченный шлем с лицевой кольчужной маской, под мокрой от пота бородой показались румяные щеки, он улыбался.

— Большая часть людей осталась на «Коротком змее», — произнес он, и бросил колючий взгляд на Воронью Кость, затем огляделся по сторонам, дав мне понять, кто виноват в этом. Олаф слишком любил свой корабль, он будто бы не заметил укора и протянул мне мальчишескую руку; я сжал ее, запястье в запястье, слушая его голос, он звучал то высоко, то грубо, словно корабль, что взлетал и опускался на волнах во время шторма.

— Однажды я сорву серебряный нос Сигурда с обрубка шеи Рандра Стерки, — сказал он, стараясь прорычать, подражая суровым воинам, но у него получилось лишь наполовину. — Но сейчас все кончено.

Он опять улыбнулся, давая понять, кого я должен за это благодарить. Я понимал что за это придется рано или поздно расплатиться с ним, если конечно Один позволит мне прожить достаточно долго.

— Оставит ли он мысли о мести, теперь, когда заполучит твое серебро? — спросил Рыжий Ньяль и я вспомнил гримасу ненависти на лице Рандра. Мой взгляд дал ему понять что еще ничего не кончено.

Тем не менее, сейчас опасность миновала, люди радовались, хлопали друг друга по плечам, обнимались, смеялись, и даже дети в этот момент танцевали и прыгали от радости. Но эта всеобщая радость была омрачена потерей Ботольва. Позже мы заметили во тьме большое красное зарево, — я знал, что это горит Гестеринг, Рандр запалил усадьбу, дав мне понять, что кровавая война еще не закончена, а его ненависть пылает, как прежде.

— Вот и пропало твое серебро, — задумчиво произнес Воронья Кость, глядя на алое зарево, — это болезненная потеря для тебя, — но я видел «Крылья дракона», когда мы причалили, его обожженные борта будут протекать во время плавания по Балтике, возможно даже они пойдут ко дну вместе со своей серебряной «вирой», ценой крови.

Я ничего не ответил, на его слова. Все радовались, но лишь один ребенок не рассмеялся ни разу, и это была краснолицая, огненноволосая Хельга Хити, она плакала, потому что ее мать оплакивала Ботольва, — но и этот плач звучал для меня словно пение птиц, как и другие голоса, которые я сейчас слышал, — ведь все они были живы, опасность миновала, и я сказал об этом вслух, и даже суровые воины из команды Вороньей Кости одобрительно закивали.

— Это был бы подходящий конец для той старой истории, — сказал Олаф, и сквозь боль, которая отзывалась на движения рук Торгунны, вытирающей тряпицей кровь с моего искалеченного носа, мне удалось сказать ему что мне понравилась рассказанная им история, что вызвало его улыбку. Он улыбнулся еще шире, когда Торгунна и ее сестра сказали мне, чтобы я угомонился, и перестал вести себя как непослушный ребенок, чтобы они смогли обработать мой лоб как следует.

Сквозь текущие из-за боли слезы я смотрел на Воронью Кость, он был рад рассказать последние новости, сдержанно, как и подобает мужчине. Он обмолвился, что между нами, друзьями, ничего не произошло, и я размышлял, что он имеет в виду, наблюдая за красным глазом пожара, огнем, который скоро превратит Гестеринг в груды пепла, а Рандр Стерки уйдет вместе с моими сокровищами.

Это было проклятое серебро, добытое лунной ночью из кургана, часть проклятого клада Атли, но все-таки не всё мое серебро пропало; только безрассудный человек зарывает все свои сокровища в одном месте. Я держал язык за зубами, и был бы вдвойне неосторожен, если бы похвастался сейчас свой предусмотрительностью перед молодым Олафом.

Однако мне все же пришлось раскрыть рот, но только чтобы извергнуть проклятия, из-за того что Торгунна и ее сестра делали со мной, — они хотели наложить на мой сломанный нос холодную овсянку и оставить так на несколько недель.