– Это рекламки с «Магическим дебютом»?

– Да, я распечатал несколько сотен. Какую-то часть раздал сам, какую-то отдал на кассу в «Чао-какао», а что-то попросил раздать друзей. Знаю, это небольшое вложение в продвижение, но…

– Фил!!!

Я налетаю на него с объятиями, и мы заваливаемся на пол. Он обнимает меня за талию и целует, пока лежу на нем. Сердце гулко бьется, будто мои чувства обрели плоть и кулаками долбят в грудину: «Пусти! Пусти!»

– У меня для тебя тоже кое-что есть, – признаюсь я и слезаю с Фила.

– Хочешь отдать сейчас?

Часто киваю и тереблю от волнения край футболки. Убегаю в соседнюю комнату на полминуты, а возвращаюсь в зал уже с подарком.

– Это тебе, – протягиваю ему большую коробку и с волнением наблюдаю, как Фил избавляется от упаковки.

Под ней оказываются мольберт, кисти и краски.

Вопреки всем уговорам Вероники я так и не решилась купить красивое белье. Все эти портупеи, кружева и полупрозрачные ткани казались мне вызывающими. Да и разве это подарок? Фил заслуживает нечто большее, нежели похоть в обертке.

– Я помню, что ты сказал в галерее, когда мы впервые гуляли вдвоем. Ты мечтал стать художником, а я попросила тебя не сдаваться и идти за мечтой. Пусть мой подарок станет шагом к ней.

В глазах Фила – безграничная благодарность и нежность. Эти же чувства он вкладывает в поцелуй, которым награждает меня, притянув к себе.

– Спасибо.

– Опробуем? – указываю на краски я, и Фил без раздумий соглашается. Но с условием…

– Ты когда-нибудь хотела порисовать на стенах?

* * *

Новый год мы встречаем с кисточками в руках и с красками на коже. Мы настоящие цветные далматинцы! Зеленые пятна украшают мои щеки, синие – бедра и голени, а руки оранжевые, как мандарины, тарелка с которыми ждет на диване. Фил тоже измазался, причем куда сильнее меня. Я нарисовала ему кошачьи усики и носик, а на шее изобразила красное сердечко.

И, если честно, оно получилось куда лучше, чем то, что теперь украшает стену в зале. Летний пейзаж больше похож на авангард, который понятен только художнику, но все равно продается за баснословные деньги.

Когда начинают бить куранты, мы целуемся. Помню, что нужно загадать желание, и со всей надеждой беззвучно прошу у Вселенной: «Пожалуйста, позволь нам победить Дыбенко».

За окном вовсю гремят салюты. В другой раз я бы побежала к окну, чтобы посмотреть, но не хочу первой отстраняться от Фила. Он тоже не спешит разрывать поцелуй, и я утягиваю его дальше за собой – приоткрываю губы и впускаю в свой рот горячий язык. Его кончик скользит по моему. Я стискиваю волосы на затылке Фила в кулак, так уговаривая его продолжать. Он чувствует мою податливость и углубляет поцелуй. Теперь его язык танцует смелее, жарче.

Обычно в такие моменты включается обратный отсчет. Еще немного мы просто целуемся вот так, но в какой-то точке Фила будто переклинивает. Он становится осторожнее, нежнее, что остужает наш общий пыл. Все заканчивается объятиями, но в этот раз я хочу другого завершения.

Уж слишком долго я прогревала сама себя. Да еще и Вероника подлила масла в огонь!

Начинаю пятиться к дивану, уводя Фила за собой. Он слушается и, мне кажется, пока что даже не догадывается о том, что я задумала. Я разворачиваюсь так, чтобы Фил оказался ближе к дивану, а потом тихонько толкаю его в грудь, прося сесть. Он делает это и удивленно распахивает глаза, когда я сажусь к нему на бедра.

– Ох, – вырывается из груди, когда собственное разгоряченное тело опускается на что-то твердое.

«Кость» – первая мысль. Но я вижу, как смуглые щеки розовеют.