|
Поставь себя на его место. Что еще он мог сделать, каким еще оружием защищать самое свое существование, прежде чем она его разрушит, - свое положение, ради которого он пожертвовал всем - женой, семьей, друзьями, покоем, - чтобы добыть единственную ценность, какую он знал, потому что он только эту ценность и понимает, потому что весь мир, в его восприятии, внушил ему, что только это и нужно, что только этого и стоит добиваться". Ну конечно, это было единственное его оружие: овладеть билетом, угрожать ей тем, что сдаст его в ФБР, остановить ее этой угрозой, прежде чем она его погубит. И все же я твердил себе: "Как же ты не понял, он использует этот билет, чтобы погубить ее. Наверно, он сам писал Жидовка Коммунистка Коль на своем тротуаре в полночь, чтобы заранее запастись сочувствием всего Джефферсона, когда ему придется отправить свою единственную дочь в сумасшедший дом". Я написал: "Обыскал твою комнату ящики стола?" - Да, кто-то обыскал, - сказала она. - Еще в прошлом году. Я подумала... Я написал: "Это твой отец". - Вот как? - Да, именно таким тоном. Я написал: "Разве ты не понимаешь что это он?" - Не все ли равно? Наверно, мне пришлют другой билет. Да и это неважно. Во мне-то ничего не изменилось. И мне не нужна книжечка, чтобы это доказать. Тут я стал писать медленно, обдуманно: "Тебе уезжать не надо, я больше и просить не стану, но, когда я попрошу тебя уехать, ты просто поверь и сразу уезжай, я все устрою, сделаешь?" - Да, - сказала она. Я написал: "Поклянись". - Хорошо, - сказала она. - Тогда вы сможете жениться. - Я все равно не смог бы ничего написать: она схватила обе мои руки, прижала к груди: - Вы должны жениться. Я так хочу. Нельзя, чтобы у вас никого не было. Никто не должен жить без этого. Никто, никто. - Она смотрела на меня. - То слово, которое вы не любите. Моя мать тоже один раз вам так сказала, правда? - Слова не походили на вопрос. - Это было? Я высвободил руки и написал: "Ты знаешь, что нет". - Почему нет? Я написал: "Потому что она меня пожалела, а когда что-то хочешь сделать для человека из жалости, значит, для тебя самой это вовсе не важно". - А мне вас не жаль. Вы это знаете. Разве вы не понимаете, что для меня это было бы важно? Я написал: "А может быть, ничего не случилось, потому что я был недостоин ее, и мы оба это знали, но я подумал, если ничего не будет, то она, быть может, всегда будет думать, а вдруг я мог бы стать..." - Но тут я оторвал лист, смял его, сунул в карман и написал: - "Мне надо идти". - Не уходите, - сказала она. Потом сказала: - Нет, уходите. Видите, все прошло, я даже больше не боюсь. Я написал: "Чего же тебе бояться", - и на том же листке: "Где моя шляпа?" - И она пошла за шляпой, пока я засовывал исписанные листки в карман, и я взял шляпу и пошел к двери, а скрипучий голос окликнул меня: - Гэвин, - и я повернулся. - Как вы сказали? Только мы двое во всем мире можем любить друг друга и не. |
