|
В таких важных и трудных случаях мы даже не пытались пользоваться костяным блокнотом. Он был просто игрушкой, забавой, женской безделушкой, в сущности, почти бесполезной: тоненькие пластинки слоновой кости, в золотой оправе, на золотых колечках, каждая величиной с игральную карту, на ней еле помещалось три слова в строку, вроде анаграммы или акростиха для детского возраста, будто загадка или сказка с продолжением, вырванная из букваря. Сейчас мы были наверху, в гостиной - она сама обставила ее, - и стояли у камина, сделанного по ее рисунку: доска как раз такой ширины и высоты, чтобы удобно было ставить большой отрывной блокнот, когда надо было что-нибудь обсудить точно, без ошибок или поговорить о том, на что не стоило тратить времени, например, о деньгах, так что она могла читать слова сразу, вслед за моей рукой, почти как голос, почти слыша их. - Куда уехать? - сказала она. - Куда же я могу уехать? "Куда угодно, в Нью-Йорк, в Европу, но в Нью-Йорке остались люди, знавшие тебя и Бартона, друзья, ровесники". Она взглянула на меня. Когда у нее расширялись зрачки, глаза казались почти что черными. И слепыми. - Боюсь, - сказала она. Я заговорил. Отдельные слова она могла читать по губам, если говорить медленно: - Ты?.. Боишься? - Она сказала: - Да. Мне не хочется быть беспомощной. Не хочу быть беспомощной. Не хочу ни от кого зависеть. Я торопливо думал, как бывает в ту секунду, когда надо поставить на карту, или объявить игру, или сдать, а каждая минута промедления отнимает у тебя шанс выиграть. Я написал медленно и твердо, под ее взглядом: "Зачем же тогда я?" - и отодвинул руку, чтобы ей было видно. И она проговорила своим сухим, безжизненным, как Чик называл - утиным, голосом: - Гэвин. - Я молчал. Она снова сказала: - Гэвин. - Я молчал. Она сказала: - Ну, хорошо. Я солгала. Дело не в зависимости. Я ни от кого зависеть не буду. Просто мне надо быть там, где вы. - Она даже не добавила: "Потому что, кроме вас, у меня нет никого". Она стояла все так же, глаза в глаза, и смотрела на меня сквозь что-то, через что-то - пропасть, мрак - без унижения, без вопроса, даже без надежды; вот сейчас я все узнаю; и снова этот утиный голос произнес: - Гэвин. Я стал писать быстро, по три-четыре слова сразу, залпом, одним духом, называйте как хотите, чтобы она читала из-под моей руки, пока я писал: "Все хорошо. Не бойся. Я отказываюсь на тебе жениться, 20 лет слишком большая разница, у нас ничего не выйдет, а кроме того, я не хочу". - Гэвин, - сказала она. Я снова стал писать, отрывая желтоватые листки блокнота и откидывая их в сторону на камин: "Я не хочу". - Я вас люблю, - сказала она. - Даже когда мне надо солгать, вы уже заранее придумываете все за меня. Я написал: "Никакой лжи о Бартоне Коле не было и речи". |
