|
И снова он шел, и тихий пустой город, - по крайней мере, этот район, - принадлежал ему, и он думал с таким же изумлением, острым и отчетливым, как прежде, несмотря на столько прошедших лет: "Человек все может вытерпеть, только нельзя ему останавливаться". Уже настал день, но город не проснулся, город никогда не засыпал; просто не заново, а снова стали видны лица, бледные, тусклые, бессонные; веселые, возбужденные люди торопились к невероятным, к невообразимым наслаждениям. Теперь он точно знал, где он находится: на этой мостовой могли бы сохраниться следы его шагов - он тут прошел сорок четыре года назад. Впервые, с тех пор как он вышел за ворота Парчмена пять дней назад, он почувствовал себя уверенным, неуязвимым, неприкосновенным. "Теперь я хоть целый доллар могу истратить на это самое, мне ничего не будет", - подумал он, заходя в маленькую грязную лавчонку, где несколько негров уже что-то покупали. Хозяин лавчонки тоже был негр, впрочем, может, он только обслуживал покупателей. А может, лавочка, и принадлежала ему, может, по новым законам даже негры могли держать лавку, и тут он вспомнил через тридцать восемь лет еще одну вещь. - Дайте мне печенье "Зверинец", - сказал он. - Теперь он уже был в безопасности, неуязвимый, неприступный. - Небось оно тоже подскочило центов на десять - пятнадцать, а? - сказал он, глядя на картонную коробку, пеструю, как цирковой балаган, и разрисованную зверями, как герб. - Десять центов, - сказал негр. - На десять центов дороже? - спросил он. - Просто десять центов, - сказал негр. - Берете или нет? - Дайте мне пару, - сказал он. - И снова он пошел по улицам, и уже по-настоящему светило солнце, и он влился в торопливую толпу, грызя пахнущих ванилью мелких зверушек; времени было достаточно, потому что ему не только ничто не грозило, но он точно знал, где он находится; ему достаточно было обернуться (но он не обернулся) - и он увидал бы ту самую улицу, тот самый дом (он, конечно, не знал, да и не узнал бы, если бы увидел свою младшую дочку, которая теперь содержала этот дом), куда он вошел со своим наставником в ту ночь сорок семь лет назад и где ждали сияющие плечи женщин, не только сложенных, как Елена, и Ева, и Лилит, не только делавших то же, что и Елена, Ева и Лилит, но и белокожих, как они, - тот дом, где он в постели продажной женщины сказал "нет" не только всем тяжким, диким годам своей тяжкой, пустой жизни, но и самой смерти. Окошко осталось таким же: то же немытое стекло за проволочной решеткой, где лежали те же потрепанные банджо, вычурные часы и лотки со стеклянными украшениями. - Мне надо купить револьвер, - сказал он стоявшим за прилавком мужчинам с синеватыми, как у пиратов, подбородками. - А разрешение есть? - спросил первый. - Разрешение? - сказал он. - Да мне только надо купить револьвер. Мне еще раньше говорили, что тут продаются револьверы. Деньги у меня есть. - Кто вам сказал, что тут продаются револьверы? - спросил первый. |
