|
Никому не перечить. Ни с кем не драться. Вот все, что мне надо делать двадцать пять, а то и всего двадцать лет. А главное - не пытаться бежать". Он даже не считал проходившие годы. Он просто предавал их забвению, затаптывал тяжелыми башмаками в землю на хлопковом поле, когда шел сначала за впряженным в плуг мулом, потом - за бороной, потом - с тяпкой и мотыгой и, наконец, с тяжелым мешком, куда он собирал, складывал хлопок. Ему и не надо было считать годы, теперь он был в руках Закона, и, пока он выполнял четыре условия, которые ему поставил Закон, этот Закон должен был выполнить одно-единственное условие - насчет тех двадцати пяти, а то и всего лишь двадцати лет. Он не знал, сколько лет протекло, два года или три, когда пришло письмо, и, стоя в кабинете начальника тюрьмы, он вертел в руках конверт с маркой и карандашным адресом под пристальным взглядом начальника. - Читать умеете? - спросил начальник. - По-печатному могу, а по-писаному не разбираю. - Может быть, мне распечатать? - спросил начальник. - Ладно, - сказал он, и начальник распечатал письмо. - От вашей жены. Спрашивает, когда ей можно приехать на свидание и хотите ли вы повидать дочек. Он снова взял в руки письмо, листок, вырванный из школьной тетради, исписанный карандашом, тонкими, как паутинки, закорючками, понятными ему ничуть не больше, чем арабский или санскритский текст. - Этти даже читать не может, не то что писать по-писаному, - сказал он. - Наверно, за нее миссис Талл писала. - Так как же? - сказал начальник. - Что ей написать? - Напишите, что нечего ей сюда тащиться, потому что я скоро вернусь домой. - Вот как, - сказал начальник. - Значит, собираетесь скоро выйти отсюда, так? - Он посмотрел на тощее маленькое существо ростом с пятнадцатилетнего мальчишку; он был в его ведении уже три года и ничем не выделялся из общей массы заключенных. Нет, он не был загадкой, тайной, он просто был ничем - никаких штрафов, никаких замечаний или жалоб от тюремщиков, старост или начальства, никаких стычек с другими заключенными. А начальник по опыту знал, что убийцы, осужденные пожизненно, обычно делятся на две категории: либо это неисправимые, которым терять нечего, от них одни неприятности и хлопоты и страже, и другим заключенным, либо подхалимы, которые пресмыкаются перед всеми, от кого зависит облегчить им жизнь. Но этот не такой: каждое утро выходит на работу, весь день работает упорно и добросовестно, как будто выращивает хлопок себе на потребу. Более того, он лучше обрабатывает этот хлопок, за который не получит ни цента, чем люди его склада и характера обрабатывают собственные участки, - начальник это знал по опыту. - Каким же образом? - спросил начальник. И Минк ему сказал то, что сейчас, через три года, он уже твердо заучил наизусть: стоило ему только открыть рот, и слова выходили, как дыхание: - Надо делать то, что велят. Не перечить, не драться, не пытаться бежать. |
