Поначалу Хромов объяснял это ограниченностью. Что, мол, взять с людей, для которых вся жизнь, все интересы и запросы уперлись в эту трубу! И на мир они смотрят сквозь нее — а что можно сквозь трубу увидеть? Чем она длиннее, тем меньше дырка в конце. Но эти же люди с хохотом, визгом катались на катере, отправлялись в путешествие по Проливу, с ссорами, примирениями, песнями гуляли на свадьбах, днях рождения...

Он так не мог. Что-то мешало, сдерживало, заставляло молчать, даже когда ему нестерпимо хотелось включиться в общий гам. Молча одевшись, он незаметно уходил, с болезненной остротой понимая, что без него будет еще веселее, безалабернее, откровеннее. Наблюдая из окна своей комнатки, как люди торопятся к кому-то на день рождения, понимал, что к нему вот так не придут, да и он пригласить не осмелится. И дело не в скупости.

Хромов готов был отдать месячную зарплату на общий праздник, но опять что-то сдерживало. Иногда его тоже приглашали на торжество, мол, приходи, но сам знаешь... без тебя будет веселее. Хромов приходил, сидел в углу, пил вместе со всеми, а потом и с явным опережением.

Кто-то отводил его домой — этого он уже не помнил.

А наутро, когда все шумно делились впечатлениями, он сидел в каморке, невидяще уставившись в какую-нибудь бумагу, и мучительно переживал одиночество.

Издали взглянув на избу, в которой остановились члены Комиссии, Хромов неожиданно разволновался, зачем-то откашлялся. Конечно же он понимал, что задуманный им поступок нехороший, подловатый, в общем-то, поступок, но ничего не мог с собой поделать. «Разве не может такого быть, чтобы поступок был некрасивым, но справедливым? — думал Хромов. — Здесь не пансион благородных девиц, и изысканные манеры пусть соблюдает тот, для кого нет ничего важнее. И, в конце концов, — подводил он итог своим раздумьям, — я забочусь не только о себе и совсем даже не о себе, меня беспокоит судьба стройки. А помимо всего... мне так хочется. Почему бы на старости лет не ублажить себя — не напакостить Толысу, который столько крови моей попил и даже спасибо не сказал».

Подойдя ближе к гостевой избе, как ее здесь называли, Хромов увидел, что корреспондент колет дрова, а секретарь райкома носит их в дом.

— Так что, говорите, маленько замерзаем? — неестественно оживленно начал Хромов, почувствовав, как заколотилось от волнения сердце.

— Маленько есть! — засмеялся Ливнев.

— Добрый день! — следуя странному ритуалу, Хромов должен был вначале обменяться несколькими словами, а уж потом поздороваться.

— Добрый день! — охотно ответил Ливнев. Он широко размахнулся и, прежде чем опустить топор на полено, остро взглянул на Хромова. «С разговором пришел», — решил Ливнев и с хрустом расколол полено надвое.

— А я прохожу мимо, смотрю, работа кипит... Дай, думаю, подойду.

— Рад приветствовать! — вогнав топор в очередное полено, Ливнев протянул руку.

— Очень приятно, — Хромов невольно потрогал свои гладко выбритые щеки. — Все-таки, знаете, не каждый день приходится видеть живых корреспондентов.

— А мертвых?

— Извините?

— Спрашиваю, часто ли приходится видеть мертвых корреспондентов?.. Уж коли живых вы здесь не встречали.

— А-а! — Хромов неохотно засмеялся, чувствуя, что его уверенность поколеблена напористостью этого красномордого детины. — С вашим братом, я вижу, трудно разговаривать.

— Ас вашим?

— Что?

— У вас брат есть? — требовательно спросил Ливнев.

— Нет... Был... Хотя нет, и сейчас есть... А что?

— Как с ним разговаривать, легко? С вашим братом?

— А-а! — опять надсадно засмеялся Хромов.