Зед

1

Я проснулся с окровавленным лицом. Пленка крови расползлась между правой щекой и подушкой, так что пришлось отлеплять от себя наволочку, словно бинт от подсохшей раны. Я поднял подушку к лицу и с отвращением уставился на бурую кляксу на белой ткани. И отчаянно попытался вспомнить, что же могло случиться со мною прошлым вечером.

Я мирно ужинал со своей невестой и ее братом; пришла и его подружка. Повеселились на славу. Весь вечер напролет пришлось слушать, как Хесус разглагольствует о себе любимом.

Представляете? Хесус! Так зовут родного брата Питы — девушки, с которой мы помолвлены. Сколько иронии в том, что первый же названный в Божью честь парень, которого я встретил, в придачу оказался наделен самомнением Богу под стать! Вот его подруга, Елизавета, была даже чересчур хороша для этого неприятного типа. Умница-красавица, без лишнего выпендрежа. Не представляю, как Хесусу удалось ее заполучить. Хотя нет, догадываюсь: дело в деньгах Марко. Отец Питы и Хесуса превратил семейный ресторанчик с пабом в пивоварню с многомиллионным оборотом, и в прошлом году, когда Марко скончался от кровоизлияния в мозг, двадцатидевятилетний Хесус встал у руля всего бизнеса.

Отложив в сторону заляпанную кровью подушку, я дотронулся до пореза на лице и вызвал тем самым вспышку острой боли, которая прежде была вполне терпима. Порез протянулся от внешнего края брови четко вверх, до самой линии волос. Высохшая кровь шелушилась под кончиками пальцев, багровой перхотью осыпаясь на смятую постель.

Вспомнив наконец о произошедшем, я съежился от неловкости.

После ужина мы остались посидеть на террасе позади дома все вчетвером. Хесус раскурил непомерно дорогую сигару и без умолку тарахтел про чилийский лыжный курорт, где они с Елизаветой побывали прошлой зимой. Я слушал вполуха, пока он не принялся живописать трудности, с которыми якобы столкнулся во время перехода на лыжах по какой-то глухомани, куда его доставил вертолет. Не выдержав, я неприлично громко заржал. Не то чтобы я ему не верил. Пита как-то упоминала, что в юные годы они с Хесусом ежегодно катались на лыжах, так что, надо полагать, лыжником он был вполне приличным. Меня вывело из себя нелепое бахвальство. То, как он расставлял акценты: чартерный рейс вертолета, сложности горного спуска по нетронутым снегам, сопровождавшая его компания, которая, просто между прочим, включала в себя знаменитую мексиканскую поп-певицу…

Я вовсе не пытаюсь выставить Хесуса в смешном свете и даже не придираюсь к нему. Так уж выходит, что все, что говорит и делает этот тип, имеет одну лишь цель: выставить его в наилучшем свете, заставить окружающих восхищаться им и представить его карьеру апофеозом успеха. И в то же время все его очевидные попытки пустить пыль в глаза обернуты тонким слоем притворной скромности: вообразите только, а ведь он всего лишь один из нас, простых смертных. Эти старания настолько очевидны, что в моих глазах Хесус давно превратился в шута горохового, в нелепую карикатуру на себя самого. Право, слушая его излияния, удержаться от смеха бывает просто невозможно.

В общем, Хесус немедленно поинтересовался, что такого офигительно смешного я нашел в его рассказе. Я сказал: ровным счетом ничего, ты продолжай, я слушаю. Слово за слово, страсти накалились, посыпались взаимные оскорбления, и Пита с Елизаветой попросили нас прекратить. Но тогда этот говнюк нанес подлый удар ниже пояса — напомнил о несчастном случае, который покончил с моей карьерой автогонщика, заметив, что теперь мне и на обычном шоссе не достанет пороху превысить ограничение скорости.

Я мог бы свалить его ударом в челюсть, и жаль, что не попытался. Вместо этого я спустился отлить и на террасу уже не вернулся. Поднялся на этаж выше и вышел на балкон, нависавший над террасой и устроенным на ней бассейном. Там я взобрался на поручень ограды и, пошатываясь, чудом удерживая равновесие, объявил всем внизу, что сейчас прыгну в бассейн: пускай-ка Хесус, бесстрашный альпийский лыжник, попробует повторить этот трюк.