|
.. Но вы все же позволяете увлекать себя потоку -- пусть даже гениальному... Глядите-ка, Иоанн ни слова не говорит о предках Иисуса, во-первых, и, во-вторых, называет его тем, кто примет на себя "грех мира"... О народе или ' народах нет ни слова, речь идет о мире... Это -- начало притирки светских властей с Верой, ставшей необходимой человечеству, ибо владыки не знали, где найти выход из постоянных кризисных ситуаций. Позже, в послании Павла Колоссянам, он уже требует: "Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу..." Не отсюда ли надо отсчитывать идею монополии на единственную правду? Не в этом ли пассаже сокрыт будущий запрет на диспут, соревнование разных точек зрения, на мысль, наконец?! Разве Павел свободен от политики, когда он обращается к пастве со словами: "Рабы, во всем повинуйтесь господам вашим во плоти, не в глазах только служа им, как человекоугодники, но в простоте сердца, боясь Бога..." -- Вы католик? -- спросил Валленберг. Исаев долго молчал, ответил грустно: -- До недавнего времени я искал в Библии ответы на вопросы истории, политики и экономики... Да, да, это так... По-моему, кстати, Власов отмечал для себя пассажи, примирявшие идеологию, которую он исповедовал в рейхе, с определенными фразами Великой Книги... У меня отобрали очки, руки устают держать книгу в метре от глаз, трясутся... У вас зрение хорошее? -- Левый глаз теперь совсем не видит, -- ответил Валленберг сухо. -- Уже как полгода... Полная потеря зрения... Правый -- абсолютен... Читаю без очков... Стараюсь заучить всю Библию наизусть -- кто знает, что меня ждет через мгновение? Исаев вспомнил пастора Шлага, его лицо, маленькую, не по росту, кацавеечку, вспомнил, как старик неловко шагал на лыжах по весеннему снегу, перебираясь в Швейцарию, насвязь с его, Штирлица, Центром, вспомнил, как тот бранил француженку Эдит Пиаф: "Какое падение нравов, это не музыка, только Бах вечен"; почувствовал, как кровь прилила к щекам (неужели я сейчас покраснел?); заново услыхав запись разговора Шлага с его, Штирлица, провокатором Клаусом, когда пастор недоумевающе, с обидой в голосе, спрашивал: "Разве можно проецировать прекрасную библейскую притчу на национал-социалистическое государство? Это подобно тому, как логарифмической линейкой забивать гвозди"; представил себе лицо провокатора, который ликующе-позволительно издевался: "А что же вы, пастырь божий, молчите, когда вокруг вас творится зло, когда нацисты жгут невинных в печах?! Где ваша Христова правда?!" Эти видения пронеслись у него перед глазами, и он вдруг почувствовал себя в своем доме под Бабельсбергом, даже запахи ощутил -- каминного дымка, жареного кофе и сухой кельнской воды в ванной комнате. |
