|
.. А коль скоро в ней возникает просвет, как у Толстого, Достоевского или Гоголя, тогда рукописи летят в огонь, тогда человек бежит из дома невесть куда, он эпилептик, потому что эта гениальная бездна не может удовлетвориться данной политической ситуацией, вот в чем дело! Трагедия русского писателя в том, что в нем накапливается Мысль, Вера, она рвет ему сердце, сводит с ума, но уехать из России для него такая же трагедия, как и остаться там... Ведь когда властвует сила, места для морали не остается... А что я ему ответил тогда, подумал Исаев, он ведь согласился со мною,.. Ах да, я вроде бы сказал, что русский писатель должен постоянно напоминать миллионам, что они люди... В него будут лететь камни, гнилые помидоры, дротики даже... Такой литератор погибнет -- осмеянным и опозоренным... Но такие должны быть! Их не может не быть... И покуда оплеванный и униженный писатель продолжает говорить, что Добро есть Добро, а черное не есть белое, люди могут остаться людьми, иначе их превратят в тупое стадо... А он ответил, что потерять константу духа и морали, которым служит истинная русская литература, можно только однажды... "А вы, -- сказал он мне, чекисту, который не скрывал от него' правды, потому что верил ему, -- хотите втянуть литературу в драку! Впрочем, вас можно понять... Вам нужно выполнить чудовищно трудную задачу, вы ищете помощь где угодно... Вы готовы даже от литературы требовать чисто агитационной работы, да будет ли прок?" Ну и как? Получился прок, спросил себя Исаев? Или где-то, когда-то, в чем-то все перекосило? Когда? Где? В чем? Кто? -- Не спится? -- тихо спросил Валленберг. -- Не спится... -- Теперь уже не уснете. -- Это почему? -- удивился Исаев. -- Поворачивайтесь на правый бок и считайте до тысячи -- уснете... Завтра у нас предстоит разбор Цезаря, очень важный реферат. И он снова вспомнил бернскую квартиру, отца, Воровского, 'Мартова, Аксельрода, Зиновьева, Дана и сразу понял, отчего увидел лица этих людей: "реферат" был их самым любимым словом -- турнир идей; пусть победит умнейший -- не сильнейший, ум мощнее силы, ибо не преходящ, а постоянен... ...Сашенька, сказал он себе, сынок, любимые, простите меня... По моей вине вы оказались в жерновах... Я не верю ни единому слову этого Аркадия... Я понимаю, как они испугались после того, как я вмазал Деканозову; страх не прощают, за унижение страхом мстят... И не просто, а кровью... 14 Понимая, что ситуация в Политбюро продолжает оставаться зыбкой из-за открытого благоволения Старого Демона к Вознесенскому, маршал постоянно строил комбинации, которые бы укрепили его позиции. То, что он успел -- после краха Жукова еще -- подкинуть Старцу на "друзей" по Политбюро, постепенно, подспудно, медленно зрело в уме Кобы. Вопрос с Молотовым решен -- • дело времени; после предстоящего ареста членов Еврейского антифашистского комитета жену министра иностранных дел посадят -- вражина; Ворошилов скомпрометировал себя во время войны, эпоха конницы кончилась, Тухачевский был прав, все сталинские фавориты -- Клим, Буденный и Кулик -- не смогли противостоять немцам, бежали, фронт трещал; Каганович -- не в счет; Шверник хорошо зарекомендовал себя в качестве судьи на первых пробных процессах против меньшевиков и технических интеллигентов, но не тянет на самостоятельность; Андреев -- списанная фигура, Хрущев -- мужик, у Микояна сидели дети, Булганин пойдет за тем, кто сильней. |
