Речь шла о портрете жены художника, который его действительно околдовал – с такой страстью и нежностью он был написан. Кроме того, женщина на портрете была до странности похожа на Лауру Стэнтон (в тот день он тоже встретил ее впервые). До сих пор Майк думал, что никогда больше не увидит этой картины.

– И это… тоже хранится в Грантоне? – проговорил он внезапно пересохшим горлом.

– Прошу прощения, – вмешался Аллан, вставая, – но мне действительно пора. Майк… Кэллоуэй – часть твоего прошлого, и будет лучше, если он там и останется. – Он украдкой покосился в сторону барной стойки.

– Я в состоянии сам о себе позаботиться, Аллан.

– Для тебя у меня тоже кое‑что есть, – сказал профессор, передавая Аллану еще одну выдранную из каталога страницу.

Аллан ничего не сказал, но у него отвисла челюсть.

– Эта вещица будет получше, чем любой из Култонов, которые только есть в собрании вашего банка, – проговорил Гиссинг, с легкостью читая его мысли. – Я знаю, это твой любимый художник. В Грантоне хранится пять или шесть его работ; есть из чего выбирать, если эта тебе не подходит.

Аллан, все еще ошеломленный, снова опустился на место.

– А теперь, – сказал профессор, явно довольный произведенным эффектом, – я расскажу вам о своем знакомом художнике. Это молодой парень по фамилии Уэстуотер…

7

Хью Уэстуотер (для друзей – Уэсти) с удобством расположился среди царившего в гостиной беспорядка с очередным косяком в зубах. Гостиная с огромным эркером служила студией, в которой Уэстуотер работал. Старая софа и диван, которые он притащил с помойки, были задрапированы грязными простынями. У стен стояли натянутые на подрамники холсты, пол был засыпан жирными картонками из‑под пиццы и смятыми пивными жестянками; некоторые жестянки были разрезаны пополам, и из них торчали окурки.

Просто поразительно, размышлял Уэсти, как «им» до сих пор не пришло в голову запретить людям курить у себя дома. В пабах дымить давно нельзя, в ресторанах и клубах тоже, на работе – боже упаси. Даже на некоторых автобусных остановках и то висят соответствующие объявления. А в прошлом году, когда «Роллинги» играли на стадионе в Глазго и Кит закурил на сцене, «они» всерьез собирались его оштрафовать!

«Им», «они» – так Уэсти называл официальные власти.

Одним из его первых художественных произведений был манифест, написанный черными печатными буквами на кроваво‑красном глянцевом фоне:

ОНИ следят за тобой.

ОНИ знают, чем ты занят каждую минуту твоей жизни.

ОНИ считают тебя источником беспокойства.

И так далее…

В самом низу Уэсти написал белой краской:

ЗАТО Я ЛУЧШЕ ИХ РАЗБИРАЮСЬ В ИСКУССТВЕ!

Преподавателю‑куратору манифест, впрочем, не понравился: он поставил за него «посредственно с двумя минусами». Зная, что куратор обожает Уорхолла, свой следующий шаг Уэстуотер тщательно рассчитал, изобразив стилизованную бутылку «Айрн‑брю» на кремово‑желтом фоне. В этот раз оценка оказалась много выше. Она во многом определила дальнейшую судьбу Уэсти, хотя он об этом еще не знал.

Сейчас Уэстуотер учился на последнем курсе, и его дипломный проект был почти готов. Буквально несколько дней назад ему вдруг пришло в голову, что художественные училища сильно отличаются от большинства колледжей. В самом деле, тех, кто изучает политику или экономику, никто не заставляет развешивать по стенкам свои доклады и эссе, чтобы их читали посторонние люди. Ветеринарам не приходится публично вскрывать кошек и собак или засовывать руку в задний проход захворавшей лошади.