— Разве римская не очень — древняя?

Если бы мы искали эллинистический Иллиум, она могла бы пригодиться. Но мы ищем не его. Посмотри сюда. — Оберманн показал на недавно начатый раскоп. — Видишь, как глубоко он уходит? Он напоминает воронку. На дне этой воронки должна быть самая древняя Троя. Первый город. — Почему-то ей представилась не воронка, а водоворот, и в центре этого вихря — древний город.

— На какой глубине, Генрих? — Она всматривалась в темноту.

— Тридцать или сорок футов. Трудно сказать. Археологии нельзя выучиться в университетах. Ее нельзя препарировать. Я обнаружил здесь пять уровней римского пребывания, а потом, под ними, каменный век! Сначала это сбило меня с толку. Каким образом каменный век мог попасть во времена империи? Затем возникла теория. Мой уважаемый коллега, профессор Лино, сказал, что место, на котором мы сейчас ведем раскопки, не использовалось тысячелетиями, а потом на нем стали строить римляне. Все разъяснилось! Ты скоро познакомишься с Лино. Я нашел его в Сорбонне.

Софии пока не особенно хотелось с кем-то знакомиться; она была слишком ошеломлена первыми впечатлениями и сбита с толку шумом и кипевшей вокруг деятельностью, чтобы вполне контролировать себя. Ей хотелось отдохнуть в тишине.

— Когда я только сюда приехал, — говорил Оберманн, — у меня был всего один рабочий. Все го один! Я дал ему лопату и велел копать. И знаешь, что он нашел? Маленького деревянного идола. Вот! Я не расстаюсь с ним, он приносит мне счастье. — Оберманн вытащил из кармана маленькую вырезанную фигурку с открытым наподобие буквы "o" ртом. — Он говорит мне: "Давай! Вперед!" — Оберманн положил идола в карман и похлопал по нему. — Теперь у меня полтораста мужчин и женщин. Каждый зарабатывает по девять пиастров в день. Если они приходят ко мне с какой-то особой находкой, я плачу им премию в двадцать пять пиастров. Ничто не ускользнет от взгляда турка, если он рассчитывает на премию! Расход невелик, а приобретения огромны.

Ветер набирал силу, в вечернем воздухе ощущалась прохлада. София увидела троих рабочих, тащивших на спинах ее багаж вверх по склону Гиссарлыка.

— Что делают эти люди, Генрих?

— Они несут наши чемоданы в дом. Разве я не говорил тебе, что здесь твой новый дом?

— Как? Мы будем здесь жить?

— Конечно, где же нам еще жить, София? Дома на равнине кишат паразитами. А здесь у нас нет клопов. — Она издала, что они будут жить в деревне, которую проезжали, или даже в порту Чанаккале, но жить на грязном холме — разве это возможно? — Что это у тебя такой испуганный вид, София? Знаешь, почему я взял молодую жену? Ты сильная. Тебе надо привыкать к приключениям! Посмотри сюда. Это стены дворца. Видишь? Ты будешь жить во дворце!

Женщины, идя гуськом, уносили землю в корзинах, напомнивших Софии корзины для хлеба. Они тихонько пели какую-то турецкую песню. Мужчины в траншеях кирками очищали обнажающиеся стены от остатков темной земли. Чтобы предохранить лица от ветра и пыли, рабочие заматывались платками, отчего становились похожи на плакальщиц на турецких похоронах. Все это должно было стать ее домом.

— У меня ботинки скользят по грязи, — пожаловалась София.

— Осталось немного.

Они вышли на плато над раскопом. Здесь было больше траншей и насыпей, и стоял ряд каменных и деревянных хижин.

— Добро пожаловать в Оберманнополис, — сказал он. — Ты его королева. — Он громко рассмеялся, напугав Софию. — Хотя я забыл, это республика. — Он повел ее к каменной хижине, рядом с которой проходило несколько глубоких траншей. — Вот здесь мы будем жить.