— Думаешь, она придет?

— Пока не позвонишь, не узнаешь.

И Юля соглашается. Она говорит, что ей очень приятно будет провести с нами вечер. Не знаю, уж ни влюбилась ли она в моего отца. Вот этого мне, конечно, прям, не хватало.

Подарка никакого я не ожидаю, потому что с деньгами у нас довольно напряженно. Андрей, конечно, работает, сидит по полночи за компьютером, что-то постоянно делает, берет какие-то заказы, но тут евро разлетаются просто моментально. Живем мы очень скромно, питаемся едой из дешевого супермаркета, иногда заказываем пиццу или покупаем какой-нибудь кебаб у турков, но все равно деньги просто испаряются. Да и что можно такого мне подарить. Я тут со скуки умираю. Андрей каждый вечер только и твердит про учебу и уроки и все норовит запугать своими проверками. На проверки у него нет, ни сил, ни времени, и мне об этом известно. Однако кое-что мне все же хочется. Не помню, говорил ли я об этом отцу, но он откуда-то узнал или почувствовал. Утром у двери меня ждет новенький велосипед. Простенький, конечно, но клевый. Теперь для меня открывается много перспектив, потому что тут везде велосипедные дорожки и все условия для катания. Я прямо сдержаться не могу и вешаюсь Андрею на шею от нахлынувших чувств. В самом деле, ничего лучше и придумать было нельзя.

А вечером Юля дарит мне крутой шлем. Вот ведь, они точно сговорились, и меня это очень трогает. Весь ужин мы болтаем о Берлине, о жизни. Юля говорит, что нам надо чаще выбираться куда-нибудь. Андрей кивает, соглашается, а я, ну просто как дурак, смотрю на нашу переводчицу и оторваться не могу. Она даже смущается немного. Ну почему мне не восемнадцать, думаю! Всего лишь год, а настоящая пропасть.

Потом, уже дома, звонит Верка. Я говорю с ней, а сам все думаю о Юле. И мне даже становится стыдно перед Веркой. Мне кажется, как будто я ей изменяю тут бесконечно.

Вторая операция Влада проходит хорошо. По крайней мере, доктор доволен и полон оптимизма. А для нас начинается самый паршивый период — ожидание, которое уже на четвертый день кажется бесконечным. Теперь мы должны просто ждать, когда у Влада начнутся улучшения. У местных врачей нет сомнений, что они случатся, но беда в том, что ожидание может длиться и месяц, и два, и даже год.

— Многое теперь зависит от него, — говорит доктор Лампрехт, имея в виду Влада. — Он должен начать бороться, а подвигнуть его на это можете только вы, только семья. Я вижу, как вы стараетесь. Вы молодец! Все правильно. Не сдавайтесь.

Андрей только кивает в ответ. А меня аж пробирает, когда этот Лампрехт говорит «семья». Никому в России в голову бы не пришло такое выдать. И правда, они здесь как будто привыкли ко всему. В квартире под нами, например, живет пожилая пара. Милые такие старички, морщинистые, худющие, но бодрые. Они как-то зашли к нам по-соседски, притащили обалденный яблочный штрудель. Хоть мы с трудом понимали друг друга — английского они не знают — проболтали с полчаса. Потом, уже с помощью Юли, выяснилось, что дочь наших соседей лежит в той же клинике, что и Влад, и они тоже снимают здесь квартиру временно.

— Мы видели вас в больнице, — сказала фрау Куглер, — и очень обрадовались, что вы живете по соседству. — Это ваш друг, верно?

Она говорит про Влада и употребляет слово, которое как раз значит что-то типа бойфренд или партнер, насколько я могу понять, да и Юля уточняет именно в таком контексте.