38

Машина неслась, словно ракета. Я достиг окраин города. Дороги были почти пустыми. Несколько машин, ехавших в том же направлении, я обогнал, не снижая скорости. Я не успел даже разглядеть их; все вокруг превратилось в размытое пятно.

«Элиза, я спешу к тебе».

В зеркале заднего вида вспыхнули фары. Охранники все-таки нашли меня. Я снова надавил на газ. Стрелка спидометра показала сначала девяносто миль в час, потом девяносто пять и наконец добралась до сотни. Преследователи не отставали. На перекрестке я сбросил скорость и резко затормозил, повернув руль вправо. Заднюю часть машины качнуло в сторону обочины, потом она вся угрожающе накренилась. Казалось, машина вот-вот перевернется, но она снова встала на четыре колеса и понесла меня дальше. Я взглянул в зеркало: охранники тоже повернули, однако я сумел оторваться от них. Еще через три поворота огни в зеркале исчезли.

Зато замелькали другие огни – впереди меня.

Дорога была перегорожена. Я остановился и дал задний ход. Патрульные машины явно намеревались заблокировать меня с двух сторон. Оставалось лишь свернуть в переулок… если успею. Я ударил по тормозам и повернул. Переулок был невероятно узким, всего несколько футов в ширину. Но он, по крайней мере, вел в сторону берега. Я выбрался на Прибрежное шоссе, стремительно развернулся и поехал дальше. Охранники не отставали.

И тут появилась Тия.

Элиза кричит.

Кричит во всю мощь своих легких. Таких звуков она никогда еще не издавала, да и вряд ли подобные звуки когда-либо вырывались из человеческого горла. Ее крик боли настолько мощен, что может сдвинуть планету с оси, расколоть небеса и размотать ткань реальности. Сама она настолько погружена в свой крик, что не слышит его, как океан не слышит собственного рокота. Она – это крик, а крик – это она: нескончаемое пространство боли.

Фургон катится дальше, потом начинает мотаться из стороны в сторону, обо что-то ударяется и взрывается. На мгновение Элиза оказывается в воздухе. Полет тут же заканчивается; ее швыряет на потолок опрокинувшегося фургона и ударяет о задние дверцы. Все это происходит под действием центробежной силы, заставляющей фургон кружиться на месте. Так продолжается еще какое-то время, пока он не замирает.

Проходит минута, а может, час или целый год. Ничто не меняется. Элиза лежит на потолке, ставшем полом, слушает завывание ветра, стук дождя и прочие звуки, доносящиеся из покореженного фургона: хлопки, потрескивания, шипение пара, что выходит из взорвавшегося радиатора. Она не покалечилась, если не считать запястья: перелом или растяжение. Наручник на месте, а цепи больше нет. Элиза поворачивает голову вбок. С поручня свисает Уоррен. Цепь его наручника не порвалась. Его ноги подогнуты, голова упала на грудь, волосы и губы в крови. С подбородка тоже капает кровь. Никак он мертв? Нет, дышит.

Охранникам повезло гораздо меньше. Одного наполовину вытолкнуло из разбитого лобового стекла. Второй проткнут рулевой колонкой.

Дверцы фургона заклинило. Элиза подползает к ним и ударяет ногами. Оказывается, она сильнее, чем думала. Дверцы распахиваются, и внутрь врываются дождь и ветер. Придерживая поврежденное запястье, Элиза выбирается наружу.

Где «скорая помощь», полиция, прохожие, готовые помочь? Кажется, к этому времени кто-нибудь уже должен прибыть на место происшествия? Но улицы пусты; крушение фургона произошло без свидетелей. Элиза доползает до тротуара, встает на колени и начинает плакать.

Мама!

Элиза поднимает голову.

Мама, я здесь!

Элиза всматривается в темноту и стену дождя. Кажется, там? В темноте она едва различает детскую фигурку.

– Эй, ты меня слышишь?

Мама, найди меня!

– Кто здесь?

Фигурка скрывается в темноте.

– Подожди!

Элиза вскакивает на ноги и бежит.