— Когда ты оформишь с ним свои отношения? — наконец прямо спросила Зоя Павловна.

— А тебе зачем? — резко бросила Ирина, вздернув подбородок. Волосы встрепенулись и упали на спину.

— Как — зачем? Чтобы быть спокойной за тебя.

— Можешь начинать прямо сейчас, — разрешила дочь. — Все, что ты могла для меня сделать, ты сделала. Родила, выучила. Теперь — свободна.

Зоя Павловна знала — дочь не любит таких разговоров.

— Займись собой, мама. Ты не старая, приятной внешности женщина. Наполни свою жизнь чем-то.

— Я полагала, — пробормотала Зоя Павловна, — скоро наступит время внуков.

— Нет, мама, не наступит. Так что придется искать другое занятие.

— Что ж. — Зоя Павловна встала. — Уже нашла. Я улетаю на море.

— Одобряю.

И как будто это короткое слово, вспомнившееся сейчас, подстегнуло удовольствие от солнца, за которым Зоя Павловна приехала.

Что ж, если дочери не нужны ее заботы — ну и ладно. Обойдемся! Насильно мил не будешь. Это — про всех. Она-то хорошо знает.

Надвинув шляпу пониже, повернула к дверям фруктовой лавки.

17

— Вы в Москву? — спросил Антон. Женщина вошла в купе после него, села напротив.

— Да, — ответила она быстро.

— Удовольствие или работа? — с улыбкой спросил он, подражая европейским пограничникам на паспортном контроле.

Она засмеялась. Он отметил — какие ровные зубы.

— То и другое. Выставка малого бизнеса.

— Ох, — неподдельно удивился он. — Что вы собираетесь там увидеть?

— Перчатки, — сказала она.

Он смотрел на нее, потому что глазам было приятно. Антон ехал от бабушки с настроением, которое в бабушкином словаре называлось «элегическим».

Таким же словом она определяла свой возраст и возраст подруг, которые жили в том же доме — она на четвертом этаже, а они — под ней. На третьем, втором и первом. Ей восемьдесят четыре года, она прямо держала спину и высоко голову.

— У меня есть в кого жить долго и счастливо, — хвасталась она. — Моя мать смотрела на этот мир, — она кивала в сторону окна, — сто лет и один год. Между прочим, твоя мать, — в который раз сообщала она Антону, — занялась геронтологией под ее влиянием.

Антону нравился бабушкин настрой. Он всегда уезжал от нее в странном настроении: съездил — и снова убедился — черт возьми, в этой жизни еще столько может случиться! А значит то, чего он хочет, возможно, состоится.

Он наблюдал, как устраивается в купе попутчица, которая — он ухмыльнулся — моложе бабушки минимум втрое. Сказать бы ей, с кем ее сравнивает. Интересно, она надулась бы, засмеялась вместе с ним, или он услышал бы что-то…

А она… красивая женщина. Но ведь не такая уж красивая на самом деле. Просто приятная, поспешил он подвести итог, чтобы самому себе не показаться противным.

— Погодите, дайте я… — Он вскочил и протянул руки к ее сумке. Девушка поднимала ее наверх. — Такая милая, и сама…

— Да, — сказала она, — сама.

Она пропустила мимо ушей слово «милая», или оно никак не тронуло ее — без него знает, какая.

Она без труда закинула сумку на багажную полку, он не успел помочь. Антон стоял с поднятыми руками и смотрел на нее. Потом, наконец, оценив свою позу, засмеялся, опустил руки.