— Ваши предложения дельные. Мы их обязательно проработаем. И насчет племенного скота, особенно понравилось. Правильно мыслите.

— Служу Советскому Союзу! — выпалил я и вышел из кабинета.

В коридоре меня уже ждал Прокофьев.

— Поедете к товарищам? — спросил он.

— Конечно поеду.

Мы спустились вниз, сели в ту же «эмку». По дороге я смотрел в окно и думал о том, что произошло. Неужели все это реально? Неужели я только что разговаривал с Маленковым? И он не просто выслушал мои просьбы, а, похоже, готов их поддержать?

«Надо будет все это обдумать, — сказал я себе. — Но позже. Сейчас главное, довести дело до конца».

Через двадцать минут мы были у нотариуса.

Глава 5

В нотариальной конторе на 4-ой Миусской улице всё было уже готово. Кабинет утопал в полумраке, несмотря на яркий весенний день за окном. Тяжелые портьеры из тёмно-бордового бархата приглушали свет, создавая атмосферу официальности и некоторой торжественности. Массивный письменный стол из тёмного дерева занимал центр комнаты, за ним восседал сам нотариус, пожилой человек с седыми усами и в пенсне. Рядом с ним, но сбоку стола, еще двое. Вдоль стен тянулись шкафы с папками дел, корешки которых были исписаны мелким каллиграфическим почерком. Пахло старой бумагой, чернилами и слабым запахом табака.

Я прочитал поданную мне бумагу, быстро пробежался глазами по тексту и поставил все подписи. Бумага была плотная, хорошего качества, с водяными знаками. Текст был набран на машинке, без единой ошибки, каждая буква чёткая. Почему выбран такой обратный порядок оформления документов, мне не понятно. Обычно такие вещи делаются иначе, логичнее. Сначала основные документы, потом дополнительные, потом уже всякие приложения и дополнения. Бумага о том, что мы, такие-то, категорически против, и дальше слово в слово то, что сказал Маленков, надо оформлять в последнюю очередь. Она вообще, на мой взгляд, чистой воды какая-то перестраховка. Юридическая подстраховка на случай каких-то международных разбирательств, если вдруг что-то пойдёт не так. Но жираф большой, ему видней. Не мне судить о таких высоких материях.

Прокофьев тут же забрал оформленный документ и передал одному из сопровождающих со словами:

— Товарищу Маленкову, срочно. Понятно?

— Понятно, — чётко ответил отрапортовал молодой человек, убрал документ в кожаную папку, которую держал в руках и вышел.

Канц наконец-то осознал, что никаких туч над ним нет и даже более, светит ласковое и щедрое солнце. Он не дурак и всё отлично понял. Наше изобретение оценили на самом верху, а значит, карьера пойдёт в гору. Возможно, даже очень быстро. Его лицо постепенно разглаживалось, напряжение спадало с плеч. Он даже позволил себе слабую улыбку. Маркин тоже выглядел довольным, хотя держался более сдержанно. Он вообще человек спокойный, не из тех, кто эмоции наружу выплёскивает.

— Товарищи, прошу садиться в машины, — командует нам Прокофьев, поглядывая на запястье. — У нас ещё дела, времени в обрез. График плотный.

Мы вышли на улицу, где нас уже ждали две чёрные «эмки». Машины стояли у самого подъезда. Водители с непроницаемыми лицами сидели на рулем, готовые в любой момент тронуться.

Комитет по делам изобретений находится в очень знакомом мне месте. Сергей Михайлович знал его как здание Госплана СССР, а потом как здание Государственной Думы РФ. Массивное, внушительное строение, один из символов советской власти. Фасад украшен колоннами, над входом барельефы с изображением рабочих и крестьян. Архитектура сталинского ампира во всей красе. Но сейчас это Дом Совнаркома СССР. Какие наркоматы тут квартируются, я не знаю, но нужный нам Комитет здесь. Он был в сорок первом эвакуирован в Куйбышев, и сейчас в процессе возвращения, что очень видно.