В помещении откровенный беспорядок, очень мало сотрудников, которые вдобавок еще и суетятся. Ящики с документами стоят прямо в коридорах, кое-где даже висят провода, не все кабинеты полностью обжиты. Пахнет свежей краской и пылью. Рабочие в спецовках таскают мебель, где-то стучат молотками. Видно, что процесс возвращения идёт полным ходом, но до завершения ещё далеко.

Но в кабинете, куда нас провели, образцовый порядок. Просторное помещение с высокими потолками, украшенными лепниной. Розетки, карнизы, всё это богатство царских времён сохранилось. Стоит тишина, и слышен только скрип перьев и стрекот печатных машинок. Два больших окна выходят на внутренний двор, свет падает ровно, без бликов. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, уже сидят несколько человек в штатском. Все при галстуках, серьёзные, сосредоточенные. Лица усталые, явно работают с утра без перерыва.

Здесь уже тоже всё готово: составлена заявка, проведены положенные технические экспертизы, представлена целая куча положительных отзывов различных светил советской науки, техники и, конечно, медицины. Я успел заметить подписи известных академиков, профессоров, главных врачей крупных госпиталей. Имена, которые на слуху у всей страны. Нам тоже, по сути, надо только поставить подписи, которых целая куча. Документы лежат аккуратными стопками, каждая снабжена закладкой с номером и кратким описанием содержания. Всё продумано, всё организовано идеально.

Процессом руководит товарищ Прокофьев. Ему моя персона, похоже, поручена целиком и полностью. Он чувствует себя здесь как дома, явно не в первый раз занимается подобными делами. Командует уверенно, все его слушаются беспрекословно. Интересно, в ресторан, а поход в это заведение сегодня обязательно будет, он с нами тоже пойдет? Хотя какие сейчас рестораны, наверняка одни слезы, только расстраиваться. Продуктов нет, меню скудное, обслуживание хромает. Война всё-таки.

— Располагайтесь, товарищи, — Прокофьев показывает на длинный стол и сам садится вместе с нами. — Сейчас вам принесут документы. Внимательно читайте перед подписью, хотя времени у нас не так много. Если что непонятно, спрашивайте сразу, не стесняйтесь.

Он достал из кармана портсигар, предложил нам папиросы. Канц взял, я отказался. Прокофьев закурил, выпустил струю дыма.

— Начинайте, — командует он через минуту. — Время уже поджимает.

Какие там у Маленкова расклады, я не знаю. Но вроде бы товарищ Сталин в Кремль всегда приезжает ближе к вечеру, обычно после обеда, часам к четырём-пяти, и скорее всего сегодня Маленков должен докладывать об этом деле. А сейчас уже время далеко за полдень, часы показывают без малого два, и действительно надо спешить. Прокофьев явно нервничает, хотя старается этого не показывать.

Нам приносят каждому по целой папке документов. У дамы в очках, лет пятидесяти, которая, положив передо мной папку, осталась стоять за спиной, немного тряслись руки. Я перехватил её взгляд, испуганный и в то же время удивленный. Она явно не понимала, что происходит, но знала, что дело почему-то важное. Государственное На документах стоят печати, подписи больших людей.

Что совсем не удивительно. Простым советским гражданам, а наша простота на лбу написана аршинными буквами, оформляется патент по иностранному образцу. И ладно бы что на самом деле важное и секретное, какое-нибудь военное изобретение, новый танк или самолёт, новая пушка или миномёт, а тут какой-то протез. Медицинское приспособление для инвалидов. Хотя после Сталинграда, после зимних боёв инвалидов в стране стало очень много. Тысячи, десятки тысяч людей потеряли ноги, руки.

Моя папка самая толстая. В ней наша коллективная заявка, которую я быстро просматриваю, и поднимаю глаза на нашего визави. Он сидит напротив, внимательно следит за процессом. Он жестом кого-то подзывает, и мне из-за спины подают письменный прибор. Массивная перьевая ручка ложится в руку удобно, привычно.